Сергей Куняев - Николай Клюев

Но дальше — больше. Недоумение начало сменяться холодным возмущением, когда речь в статье «брата» зашла о земляках и родителях.

«Если принять во внимание ту обстановку, в которой рос и развивался поэт, — его появление становится прямо-таки чудесным.

Село, где он родился, не насчитывающее и десяти дворов, населено людьми, находящимися едва ли не на самой примитивной степени развития.

О молодёжи поэт всегда отзывается с большим уважением…

Но старики… на них нельзя не удивляться…

Село Желвачёво лишено растительности.

Около одной избы чудом выросла вишенка.

Старики, посоветовавшись между собою, решили срубить деревцо, „чтобы было гладко“… и срубили…

Тем не менее, поэт любит свою деревню, своих земляков и готов послужить им всем, чем может, хотя из этих усилий не всегда получается то, к чему стремится поэт…»

Клюев, видимо, о многом рассказывал Брихничёву из своей жизни, из жизни своих земляков. Но Иона предпочёл «для контрасту» и пущего эффекта выбрать «самое нужное» и ещё краски сгустил. Срубленная вишенка — цветочек по сравнению со следующей картиной.

«В урочное время за шкурками зверьков является в деревню целая стая алчных скупщиков и выменивает роскошные шкурки на безделушки.

Юный Клюев захотел помочь землякам.

Набирает воз шкурок, садится на воз и едет с ним в Петербург.

Шкурки проданы быстро и выгодно… Клюев привозит своим поручителям целую уйму денег.

Что же? Поражённые огромной разницей в цене, какую им давали скупщики и по какой продал Клюев, они решили, что шкурки, наверное, стоят и ещё больше и что их односельчанин продал шкурки дороже, а деньги утаил.

Собравшись толпою, они с вилами и кольями явились к отцу поэта с требованием, чтобы он выдал сына…

С трудом удалось успокоить обезумевшую невежественную и неблагодарную толпу!

Но поэт не помнит обид, и ещё недавно он писал мне с глубокой нежностью о земляках, которые слышали, что он выпустил книжечку, а книжки самой не видали, прося прислать книг и журналов для деревни…»

Брихничёв с упоением рисует своего брата с кроткой голубиной душой, окружённого темнотой, невежеством и зверством в родной деревне… Ладно, земляки. «Живописание» Ионы доходит до клюевской семьи. Тут «контраст» ещё более разительный.

«Мать и отец, как и в большинстве подобных случаев, — не поняли ни музыкальной души, ни призвания своего „Николеньки“. Для них более дорог был другой сын, правда, ничем не выдающийся, но хорошо сравнительно устроившийся — по-земному и время от времени присылающий им денежную дань.

В эти дни жизнь поэта дома становилась адом.

— Не ледащий наш Николенька и не путящий, — причитала в таких случаях мать поэта перед подстрекавшими её деревенскими бабами. — Уж лучше бы умер… Сама бы своими руками глаза закрыла. Легче бы было, чем смотреть на такого.

Не отставал и отец.

Раз, не довольствуясь разного рода укорами сыну, он выгнал его из дому, и поэт долгое время скитался без крова, пока не добрался с грехом пополам до Питера, где и нашёл пристанище у любимой сестры.

Но поэт не помнит обид…

Он знает, что мать и отец — люди неграмотные и делали больно ему по неведению.

И по-прежнему относится к ним любовно.

С неописуемой радостью везёт он отцу первую сотню из первого гонорара…»

Прочитав это, Клюев не мог не испытать чувства тяжелейшей обиды.

Есть вещи, о которых рассказывают лишь по крайней доверительности самому близкому человеку, естественно, не предполагая, что этот «близкий человек» предаст рассказанное гласности да ещё и в своей «инструментовке».

Кого Брихничёв назвал неграмотными? Потомственных староверов? Отца, служившего в жандармском управлении? Мать, обучавшую маленького Николеньку чтению по Часовнику?

Брихничёв не постеснялся ничего в своей хвалебной статье. Только уже другими глазами читал Клюев эту статью — и слова про «беспросветно грубых и развратных соловецких монахов», и цитаты из писем Блока, писавшего, что «Клюев пишет в прозе очень замечательные вещи. Но… если просить у него статьи, он сейчас же сошлётся по скромности на малограмотность и малокнижность…».

Финал статьи чрезвычайно ярок и интересен подробностями, подмеченными Брихничёвым и вынесенными им из разговоров с Клюевым.

«— Надо научиться говорить таким языком и выявлять себя такими поступками, — говорил он однажды, — чтобы ко всем — и к белым и к чёрным, и к злым и добрым, к праведным и грешным — подходить любовно… и вызыв(ать) в других только это чувство…

Поэту 25 лет (на самом деле 28. — С. К.). Внешностью он не отличается. Но обращают на себя внимание его удивительные голубые глаза.

Одевается он просто и даже бедно.

Говорит мало, тихо и всегда на ты, называя собеседника всегда — брат или сестра.

Письма и разговоры его отличаются исключительной искренностью и прямотой, что некоторые принимают даже за грубость; но это ошибочно…

Клюев по жизни аскет и девственник, но отношение его к женщине трогательное и нежное, как к сестре.

О проститутках Клюев говорит с какой-то болезненной грустью и в каждой видит Магдалину…»

Что мог думать Николай после всего прочитанного? «Не заводи друга — не наживёшь врага».

Можно предположить, что у Клюева вышло довольно серьёзное объяснение с «братом» Ионой по поводу «Северного сияния». И Брихничёв, как всякий настоящий фанатик, считающий правым только себя самого, не остался в долгу. Любовь мгновенно сменил на ненависть.

Брихничёв составил целое послание под названием: «Новый Хлестаков (правда о Николае Клюеве)» и разослал сей документ по «нужным» адресам. В числе первых его получили Валерий Брюсов и Сергей Городецкий.

Начало было симптоматичным: Брихничёв полностью оправдывает всё, написанное в статье, ссылкой на то, что «сказанное… записано со слов самого Клюева». Дескать, что слышали — то и подали. Под каким «соусом» подали — не суть. А дальше — Брихничёв излагает «правду» о Николае Клюеве, то есть — «что мы сами видели и наблюдали».

Как Брихничёв «слышал» — более или менее понятно. А вот как «наблюдал»…

«Прежде всего о стихах, — писал он, распаляя себя от строчки к строчке. — Боюсь, что многие из них, если не все, являются произведениями не самого Клюева, а какого-нибудь оставшегося неизвестным поэта из народа, стихами которого господин Клюев воспользовался, как обыкновенно пользуются чужою вещью, и выдал за свои.

Основанием для подобного предположения служит следующее.