Иван Майский - Перед бурей

небесный свод по приложенным к нему картам. Я вычис

лял путь Земли вокруг Солнца и составлял таблицы вре

мени, потребного для прохождения луча света от Солнца

до каждой из планет солнечной системы. Я написал крат

кое «Руководство к изучению планет», в котором по

дробно охарактеризовал каждую планету и каждого из из

вестных тогда спутников планет. Я, наконец, и сам пере

шел к наблюдениям над небесными светилами. С боль

шим трудом и разными ухищрениями я раздобыл себе

маленький рефрактор, или, точнее, большую подзорную

трубу с объективом в полтора дюйма, дававшую увели

чение раз в двадцать пять. К трубе я пристроил самодель

ный штатив и после того почувствовал себя почти

«астрономом-любителем». Вечерами я вытаскивал свои

инструменты на чердак нашего дома и до глубокой ночи

путешествовал, или, вернее, ползал, с ними по мерцающим

просторам звездного неба. Летом, когда мы переезжали за

город, обстановка для наблюдений становилась еще бо

ле благоприятной. Труба устанавливалась где-нибудь в

117

саду или на полянке, и я имел возможность вращать ее

во всех направлениях и устанавливать под любым склоне

нием. Всякая неудача в наблюдениях — облачное небо,

сильное дрожание атмосферы и т. п. — приводила меня

в уныние и раздражение. Наоборот, всякая удача вы

зывала прилив радости и удовлетворения. Так, в одном

из моих детских дневников я читаю под датой 14 июля

1899 года:

«Сегодня я очень хорошо настроен: наблюдал Луну и

рассмотрел много подробностей, которых раньше не ви

дел. Мне кажется, что кратер Феофил глубже кратеров

Кирилла и Катерины, но Катерина глубже Кирилла. Буду

продолжать наблюдения».

Подобные записи встречаются в моих дневниках того

времени довольно часто. Пичужка, которая всегда любила

поддразнивать меня, в этот период часто, смеясь, гово

рила:

— Ты так погрузился в астрономию и электротехнику,

что можешь прожить сто дней без пищи и питья.

Скоро, однако, меня перестал удовлетворять мой домо

рощенный рефрактор, и я стал мечтать о покупке настоя

щего, хорошего инструмента — небольшого рефрактора в

три-четыре дюйма, который обеспечивал бы возможность

уже более серьезных наблюдений и вместе с тем давал

бы мне право присвоить себе звание «астронома-любите

ля» — титул, являвшийся в то время предметом моих

самых горячих мечтаний. По рекомендации переводчика

«Астрономических вечеров» С. Сазонова, я вступил в пе

реписку с Л. Г. Малисом, астрономом университетской

обсерватории в Петербурге, и просил его покровитель

ства и совета в этом столь волнующем меня предприятии.

Малис оказался очень внимательным человеком и слал

мне, в мою омскую глушь, длинные письма, которые при

водили меня в восторг. Еще бы! В этих письмах он вели

чал меня, четырнадцатилетнего мальчишку: «Многоуважа

емый Иван Михайлович» (совсем как «большого»!),

а сверх того, сообщал мне много интересных сведений по

занимавшему меня вопросу. Трубу Малис советовал выпи

сать из Мюнхена, от фирмы «Рейнфельдер и Гершель», а

штатив с часовым механизмом получить из Лондона, от

фирмы «Хорн и Торнуайт». «Тогда, — заканчивал Малис

свое письмо, — при мюнхенской трубе и таком штативе

у вас будет образцовый инструмент (и всего за 280 руб.

118

приблизительно), который возведет вас в ранг астронома -

наблюдателя».

Я был в восторге. Иметь прекрасный инструмент, стать

астрономом-наблюдателем, — да разве могло быть что-ли

бо более чудесное и привлекательное? Мечты о мюнхен

ской трубе заполнили мое воображение. Я уже видел ее

перед своим умственным взором, я устанавливал ее на

штативе, я заводил ее часовой механизм, я производил с

ней замечательные наблюдения и, конечно, делал какие-то

необыкновенные открытия... Я не только мечтал. Я вступил

уже по этому поводу в «дипломатические переговоры» с

моими родителями. И переговоры были далеко не безус

пешны...

И все-таки мюнхенской трубы я так-таки и не получил!

Почему?

Известную роль тут, разумеется, сыграли соображения

материального порядка: 280 рублей для моих родителей

представляли крупную сумму, которую найти им было не

легко. Однако я уверен, что, в конце концов, они нашли бы

ее, ибо мой отец очень поощрял мои научные склонности,

да и мать относилась к ним довольно сочувственно. Глав

ное было не в деньгах. Главное было в моих собственных

настроениях.

Жизненный путь каждого человека определяется двумя

основными моментами: врожденными качествами его нату

ры и той обстановкой, в которой он складывается и живет.

Мои врожденные качества, поскольку, по крайней мере, я

могу судить о них на основании более чем полувекового

опыта, как будто бы предопределяли меня к деятельности

ученого. Возможно, ученого и популяризатора науки, ибо

я с детства обладал умением ясно излагать различные

сложные вопросы. И, доведись мне жить в какую-либо

спокойную, «органическую» эпоху, весьма вероятно, что

вся моя работа прошла бы между кабинетом ученого и

университетской аудиторией. Весьма вероятно также, что

я смог бы тогда осуществить мечту моего детства и сде

латься настоящим, профессиональным астрономом. Однако

обстоятельства сложились так, что моя жизнь при

шлась на исключительно бурную, «динамическую» эпоху,

на эпоху величайшего исторического перелома, на эпоху

заката капитализма и восхода социализма. И это сыграло

решающую роль в определении моего жизненного пути: на

каленная атмосфера революционной эпохи легко превра-

119

щает потенциальных ученых в воинствующих носителей

новой общественной идеи. Именно так случилось и со

мной.

Пока я вел «дипломатические переговоры» с моими ро

дителями, пока я списывался с иностранными фирмами о

получении желанного рефрактора, пока я изыскивал пути

к покрытию необходимых для этого расходов, — кривая

моего духовного развития сделала довольно крутой пово

рот. С шестого класса гимназии, то есть с зимы 1898/99 го

да,—подробнее я буду говорить об этом ниже,—мое ум