Михаил Пришвин - Дневники 1926-1927

— Как же это может кончиться?

— Всеми средствами.

У самого дети рождаются слабенькие и умирают, сам рвется из дома странствовать, — отрывается дальше и дальше.

Сосед Миронов дворник в Москве, у него нет детей, знает только себя, смерти боится, у него портреты на стене. И показывает портрет: это сам! велосипед имеет.

Объездчик из дьячков, хитрейший человек, у него своя советская партия, другая партия, мужицкая, во главе с учителем.

Горох на прохожего и на воровскую долю. Заболел живот от гороха, старуха пригласила к себе в печку: поставить топор на пупок.

Прошлый год коней по ночам пасли в той стороне, где тогда был пар, теперь тут рожь — пасут в другой стороне, но кони рвутся на старое место (гон), и, бывает, прорвутся, и тогда поднимается вся деревня их ловить. Наш сенной сарай как раз возле этой околицы, и каждый вечер хоть одна лошадь с топотом проносится в поле… Этот топот… <не дописано>

Один местный этнограф в верховьях Волги занимался исследованием слов, и так он открыл, что некогда в этом краю жили соболи: есть деревня Соболево, есть Соболевый вражек и много других названий — и все с соболем. Точно так же открыл он <1 нрзб.> Бобровым назывался, что и бобры жили, и уже в большом количестве и хорошего качества, потому что кроме названий еще нашел запись, что бобровая шуба царя Алексея Михайловича была сделана из бобров. Крайне удивила исследователя одна деревня, в которой все фамилии мужиков были Мораловы, и он начал догадываться, что в этом краю некогда жили благородные олени-моралы, и, значит, климат в прежнее время здесь был значительно теплее. А между тем о первых Мораловых отлично рассказывают старики. Один какой-то маляр из Переславля-Залесского, именем Семен, бросил свое мастерство и выселился в этот край. У маляра были два сына Иван Семеныч и Андрей Семеныч, и их бы надо звать Маляровы, но удобнее выговаривать Мораловы, и так они пошли; Мораловы да Мораловы. Ловкие люди были, счастливые. Рассказывают, кто-то из них — Иван ли Семен или Андрей — неизвестно, ехал из города, сзади накатил на него богатейший помещик Павлов, хромой человек. Лошадь у Моралова бросилась в сторону, телега опрокинулась.

— Хромой черт! — крикнул Моралов на помещика.

Павлов велел остановить коней, вышел из коляски и подает Моралову бумажку в десять рублей. Что же Моралов? берет бумажку с низким поклоном, показывает своей лошади и говорит:

— Эх ты, хромой черт, испугался десятирублевой бумажки!

Словом, если бы этнограф порасспросил хорошенько, то узнал бы, что все Мораловы испокон веков были хитрейшие люди и ничем не походили на благородных оленей, и кличка их вовсе была не от моралов, а просто потому что «морал» выговаривается гораздо легче, чем «маляр» (верно).

Алименты.

Мать дочери посоветовала, а дочь ответила:

— Матушка, нет! я грех приняла и стыд перенесу.

12 Августа. Секрет происхождения греч. трагедий заключался в полной согласованности их творцов с жизнью народа. В нашем русском народе сейчас таятся материалы для создания величайших мировых трагедий и очередь не за народом, а за пробудителем сил.

В каждом почти приходе на одного служителя культа приходится один представитель народной совести.

Есть авиаторы и пассажиры, изобретатели радио и слушатели, авторы и читатели, революционеры и просто граждане-потребители рев. действий и судьи, да, судьи, потому что каждый потребитель в то же время есть и судья производителя.

Мораловы — этнограф ошибся. Однажды фабрикант Павлов ехал в автомобиле на охоту к нам в Хмельники. Иван Семеныч Моралов едет ему навстречу в телеге на своем сивом мерине. Автомобиль пыхтит, мерин прихрамывает и чуть плетется. Но когда шофер подал гудок, хромой мерин вдруг — откуда прыть взялась! — взвился на дыбы, бросился в сторону, и телега вместе с Иваном Семенычем полетела в канаву.

— Ах ты, хромой черт! — крикнул Иван Семеныч, подымаясь из-под телеги.

Фабрикант Павлов был хромой человек. Иван Семеныч крикнул это Павлову и, конечно, приправил крепким родительским словом. Павлов услыхал, остановил автомобиль и вышел из него.

Известно, какой бывает мужик, если вдруг ни за что ни про что попадет в канаву, но богатому человеку не страшно: Павлов вынимает десятирублевую бумажку и подает Ивану Семенычу.

Мужик низко поклонился хромому фабриканту, взял десятирублевку, показывает своему сивому мерину и говорит ему:

— Эх ты, хромой черт, испугался десятирублевой бумажки!

Как охотник я, конечно, чувствую больше жалости к убиваемым животным, чем люди, живущие далеко от природы: им очень легко и просто жалеть, потому что очень много рук пройдет мясо животного, убитого мясником, пока оно попадет жалостливому человеку на стол в виде котлет. Я чувствую жалость к самкам больше, чем к самцам, к четвероногим больше, чем к птицам, и к крупным птицам больше, чем к мелким. Словом, чем ближе животное к человеку, тем больше его и жалеешь, от представления своих мучений жалеешь животное, а так просто, без сострадания к человеку, наверно, не может быть сострадания и к животным, и для возбуждения жалости непременно должно быть в животном какое-нибудь подобие человеку. Я могу пожалеть и бабочку, и мельчайшего жучка, но при условии видимости, а знание не дает никакой жалости: я безжалостно, одним глотком или движением пальца уничтожаю миллиарды микроорганизмов. Жалость наживается с годами, потому что с годами наживается и опыт страдания, дети в большинстве случаев жалеют только родителей, а с животными совершенно безжалостны и, напротив, очень любят их мучить. Любимое занятие у мальчиков ловить слепней, втыкать в них соломинку и так пускать лететь, это у них называется «антенну поставить». Крестьяне очень жалостливые к домашним животным, но к диким относятся так же, как мы относимся, глотая невидимые инфузории. Однажды я имел случай убедиться в стихийной жестокости к животным у одного молодого парня, крайне чувствительного и тонкого… Мы охотились в начале Августа на уток… <не дописано>

14 Августа. Антициклон. Холодно. Давно осень. Завтра Лева едет в Сергиев выселять жильцов. Я принялся за новое звено К. Ц. Любовь Алпатова.

В огне любви: потеря идеи прогресса.

Она — как Черный араб: появляется.

Точка опоры в звене.

Тюрьма и зарождение в ней вечной невесты.

Европа — обмирщение маниака (приближение к реальности).

Ток.

Ефим — доктор.

Даже через полстолетие каждое лето первая ягода-малина, съеденная мной, имеет неслыханно прекрасный вкус и аромат той, пятьдесят лет тому назад уворованной, запрещенной малины…