Елена Булгакова - Дневник Елены Булгаковой

Открытка от самодеятельности Автозавода им. Сталина, просят писать монтаж к двадцатилетию Октябрьской революции.

После бешеной работы М. А. закончил «Черное море».

Вечером вчера Потоцкий — слушал «Черное море». М. А. сдал в Большой экземпляр либретто.

Вчера были у Меликов. Танцевали. Было весело.

Сегодня днем — в Свердловском военкомате на Кузнецком. М. А. вызвали на переучет.

25-го посылают на комиссию. Придется ехать в Петровско-Разумовское.

Вечером Дмитриев. Длинные разговоры о «Минине» — дополнительные картины до сих пор не присланы. Асафьев шлет нервные письма — по поводу того, что опера назначается на филиал, что ее не начинают репетировать до получения дополнительных картин.

Днем звонок Мутныха. Хочет говорить о «Минине».

Проводила М. А. в дирекцию, сама поехала к Амировой — там мне показали номер газеты «Beaux arts», в котором рецензия о «L'Appartement de Zoika».

— Вы знали, что она идет?.. Стало быть, у вас там будут большие деньги?.. Вот бы Михаилу Афанасьевичу поехать, ведь это единственный случай поехать… с «Турбиными», с МХАТом…

Почему единственный?

М. А. сказал, что слышал, будто Замятин умер в Париже.

Из Парижа ни от Коли, ни из «Societe» никаких известий о «Зойкиной квартире» — уже около двух месяцев. Неужели письма пропадают?

Из Берлина письмо от Фишера. Пишет, что на счету у М. А. — 341 марка.

Вечером проводила М. А. ненадолго на «Фауста», откуда он зашел за мной в контору МХАТа. Потом укорял меня, зачем я не вышла к нему навстречу, ему неприятно бывать во МХАТе.

Дмитриев забежал перед поездом в Ленинград. Ну, конечно, разговоры о «Минине». Дирекция, видимо, не хочет, чтобы делал Дмитриев. А Дмитриев говорит: — Я не намерен кланяться перед дирекцией!

Ясно, что придется искать другого художника, наладить их отношения уже трудно.

В полночь М. А. позвонил к Вильямсу. Тот принципиально соглашается делать «Минина».

Сегодня — ценным пакетом — извещение о вызове в суд: Харьковский театр русской драмы подал заявление о взыскании денег по «Пушкину» на том основании, что пьеса не значится в списке разрешенных пьес.

Когда пришел конверт, М. А. повертел его в руках и сказал:

— Не открывай его, не стоит. Кроме неприятностей, ничего в нем нет. Отложи его на неделю.

День убит на писание жалобы Керженцеву, на поездку в Комитет для сдачи этой жалобы.

Вечером Мелик с Минной, Ермолинские. Надевали маски Сережкины, хохотали, веселились, ужинали.

Две картины «Минина» от Асафьева приехали, Мелик принес их и играл. «Кострома» очень хороша.

Отнесла днем в Военный комиссариат характеристику (очень лестную), которую дал Большой театр М. А. В Комиссариате мне сказали, чтобы М. А. сам отвез ее на комиссию 25-го.

Вечером мы с Сергеем проводили М. А. на «Кармен».

Звонил днем Вересаев. Конечно, старик огорчен этим судом. Но когда М. А. предложил ему, что он один пойдет в суд, Вересаев сказал, что он тоже пойдет.

Разговоры по телефону с Калужскими. У М. А. создалось впечатление, что они хотели бы переехать на время к нам, — Марианна явно их выживает. «Но, — сказал М. А., — этого нельзя делать, как же работать? Это будет означать, что мы с тобой должны повеситься!»

Утром — письма, днем — возня по дому, больна Прасковья Михайловна. А завтра — трудный, неприятный день, М. А. надо ехать на переучет. Потерянный день!

Целый день ушел на освидетельствование М. А. в комиссии. Мы поехали в такси, заехали бог знает куда, потом поехали на Ленинградское шоссе, нашли — фабрика «Москвошвей», клуб — в дебрях за Воздушной академией. М. А. прошел переучет, выдали об этом пометку. Но какое он назначение получит — неизвестно. Медицинский диплом тяготит М. А.

Восемнадцать лет он уже не имеет никакого отношения к медицине.

Работать нет никакой возможности из-за этого суда.

Ездили во Всероскомдрам советоваться с юристом Городецким. Он не столько хочет найти поводы для защиты, сколько приводит резоны для того, чтобы сказать: — Трудное, трудное дело…

Вообще этот Всероскомдрам!

Вечером были Вильямсы. Опять играли с масками — новое увлечение М. А.

М. А. был у Захавы. Выяснились замечательные вещи: оказалось, что разрешение официальное «Пушкина» было и что давал его Литовский. А в список разрешенных пьес «Пушкина» не поместили!

М. А. пытался увидеть экземпляр с разрешением. — Невозможно, заведующая архивом выходная.

Оттуда поехали к Городецкому во Всероскомдрам. Полная перемена декораций. Городецкий: — Надо защищаться! — И даже привел какие-то статьи, говорящие в пользу М. А.

А вечером мы с Женечкой (моим) на «Чио-Чио-Сан».

У нас были Попов и Лямины. М. А. читал им куски из «Записок покойника».

Поздно ночью М. А.:

— Мы совершенно одиноки. Положение наше страшно.

Захава сконфуженно бормотал мне по телефону, что экземпляра с разрешением не нашли!! Но свидетелем быть не отказывается, — что разрешение было.

М. А. — на генеральной закрытой «Руслана».

Вечером — разбор архива М. А.

М. А. разбирает архив.

Вечером пришли Оля с Калужским. Говорили о их бедствиях из-за квартирного вопроса.

Жиденькие рассказы о МХАТе — пустяки, мелочи.

— Аркадьев уезжает на днях в Париж. По-видимому, МХАТ едет.

Рассказывали, что Мейерхольд на собрании актива работников искусств каялся в своих грехах. Причем это было так неожиданно, так позорно и в такой форме, что сначала подумали, что он издевается.

Падает снег и тут же тает. Грязь.

Днем приезжаем в Репертком. Конечно, секретарша сразу же — «занят Литовский». Тем не менее, он принял быстро.

— Да, разрешение он давал. Велел искать пьесу. Пока сидели у него, — светский разговор — об опере и прочее.

Пьесы все нет и нет. Сотрудник, кажется, по фамилии Мерингоф, все ходил куда-то, возвращался и спрашивал: — Вы наверно знаете, что пьеса называется «Александр Пушкин»?

Обещали завтра дать справку.

А утром звонил заместитель Боярского Гольдман. Видимо, жалоба М. А. Керженцеву возымела действие. Гольдман говорил, что этот иск — безобразие.