Григорий Речкалов - В небе Молдавии

Привезли обед. Жара и боевое напряжение перебили аппетит. Девушки подвозили еду прямо к самолетам, но летчики к ней почти не притрагивались и предпочитали холодный компот. Загорелые лица заметно осунулись, глаза покраснели.

Техники сами выбились из сил, но, как могли, старались облегчить нам жизнь. Путькалюк смастерил легкий тент и всякий раз до вылета устанавливал его над моей кабиной навстречу палящим лучам. Потом вкопал в землю бидон из-под молока - теперь у меня под рукой всегда была свежая прохладная вода.

- К завтрашнему дню выроем маленькую землянку,- пообещал техник, сеном застелем. Будешь отдыхать, как в царских хоромах.

- Спасибо тебе, Ваня. Сам-то немного отдохни, а то нос да уши остались.

Неожиданно к самолету подъехал замначштаба полка майор Тухватуллин и развернул передо мной карту.

- Видишь,- он указал на синий карандашный крестик в районе Могилева-Подольска, - здесь утром сел подбитый "Ю-88". Колхозники пытались захватить экипаж, но он отстреливается из пулеметов и никого не подпускает. Самолет нужно уничтожить. Майор Матвеев приказал сделать это "эрэсами". Вылетишь немедленно.

Пока я устраивался в кабине, Тухватуллин сооощил потрясающую новость: у Хархалупа после воздушного боя на крыле оказались человеческие мозги.

Случай этот, беспримерный в авиации, в первую минуту меня ошеломил. Казалось, такой поступок просто невозможен, да и отважиться на это - значит самому рисковать жизнью. Зачем же рубить плоскостью?

- Может, путаете? - нерешительно спросил я.

- Нет-нет, так и было, - заверил майор, складывая карту.

* * *

"Юнкерс" стоял посреди поля. Вокруг него на почтительном расстоянии виднелись человеческие фигурки. При моем появлении фигурки замахали руками и кольцом двинулись к самолету. Может, я волновался, может, не учел поправку на ветер, но первая пара снарядов легла далеко позади "юнкерса". Экипаж моментально выскочил из самолета и залег в поле. Со второй атаки снаряды разорвались в плоскости; бомбардировщик завалился набок и загорелся. Я проследил, как кольцо окружения быстро сомкнулось вокруг фашистов, на прощание покачал колхозникам крыльями и лег на обратный курс.

Стоянка "чаек" была пуста, да и ряды "мигов" поредели.

- Все вылетели сопровождать бомбардировщики, - сообщил мне Путькалюк. - О Хархалупе слышал?

Я решил, что есть новые сведения, и отрицательно покачал головой.

- И о Грачеве ничего не знаешь?- удивился Иван.- Хархалуп таранил фашиста на парашюте! А Грачев против четверых "худых" дрался и "завалил" одного.

- Вот это герои!- восторженно подхватил Бессекирный, даже не поинтересовавшись результатами своих "любимчиков" - "эрэсов".

Вести об этом бое наших летчиков быстро распространялись, дополнялись "деталями", хотя толком подробностей боя никто не знал.

Я отправился на КП эскадрильи. Надо было доложить, что задание выполнено, и заодно узнать результаты боя.

Было душно. Издалека докатывались глухие удары, от которых вздрагивала земля. Мне представился огненный клубок самолетов, а в реве и грохоте боя окаменевшее лицо Хархалупа, перекошенный ужасом взгляд фашиста и страшный удар крылом. По спине побежали мурашки. Потом я попытался вообразить Петю Грачева: вокруг в смертельной схватке носятся хищные "мессеры", а он, распаленный азартом боя, почти кричит:

Орленок, орленок, блесни опереньем,

Собою затми белый свет...

И вдруг эта мелодия явственно отозвалась в сознании. Она теперь сливалась с запахом знойных полей, ее тревожно выстукивало сердце:

...Не хочется думать о смерти, поверь мне,

В шестнадцать мальчишеских лет...

Затрепетали налитые колосья. Со стороны Днестра вновь гулко застонала земля. Там в эти минуты рвутся фашистские снаряды, враги кромсают молдавские сады и виноградники, поджигают крестьянские хаты, уничтожают все, что с детства вошло в нашу плоть и кровь одним словом - Родина.

Я тревожно глянул на небо и ускорил шаги.

Командный пункт эскадрильи оборудован нехитро: копешка сена, неглубокая щель и телефон, дозвониться по которому в штаб полка- задача нелегкая: на одном-единственном проводе аэродрома "висят" все эскадрильи и наблюдательные пункты. Адъютант Медведев сообщил: штаб уже осведомлен об уничтожении "юнкерса". Известно также, что колхозники захватили фашистских летчиков и сдали их в штаб дивизии. Затем загадочно дал понять: к нам в эскадрилью выехал один товарищ и мы должны радоваться его приезду.

"Какое-нибудь начальство из дивизии, - недовольно подумал я, увидев пылящую вдали машину, - кто бы это к нам пожаловал?"

Возле копны машина притормозила, и из кабины - я остолбенел - в новеньком комбинезоне выпрыгнул и важно подошел ко мне...

- За сбитого "мессера", за взорванный "юнкерс", за испытание "эрэсов"...

Я не верил своим глазам: торжественно и серьезно, без искринки смеха, меня поздравлял... Яковлев. Наконец он не выдержал и захохотал:

- Чего глазищами-то моргаешь? Здорово!

- Колька?! Чертушка! Ты же... Жив?

- Ну, вот и встретились, - сказал он просто, будто только вчера мы разошлись после веселого ужина.

Ну и встреча была! Прибежал Гичевский, сразу тоже не поверил, а потом бросился обнимать Кольку. Набежали техники, оружейники и все тискали, качали его - живого, но уже вычеркнутого было из списков довольствия. Удивлению, расспросам, радости не было конца.

Взвилась сигнальная ракета. Мы вылетели на очередную, кажется, шестую в этот день, штурмовку - подсобить пехотинцам.

Кромсали врага здорово. С оглушительным треском взлетали в воздух автомашины, лопались подожженные танки, переворачивались орудия. Воды Прута бурлили, принимая взорванные переправы, трупы гитлеровцев.

Напряженным был этот день - день возвращения Яковлева. Ноги подкашивались, каждый мускул гудел от усталости, но успехи наземников радовали нас, прибавляли сил. И когда нам передали, что войска просят подавить вражеские батареи за Прутом, мы слетали еще разок.

Садились уже в темноте. На стоянке ждал Яковлев.

- Семь боевых вылетов! - взволнованно повторял он. - Даже в кресле пассажирского самолета сидеть семь часов подряд - пытка, а на истребителе, в бою, под огнем!..

- Только бы не отступать, Колька. - Шульга в изнеможении присел на ящик. - Ради этого хочется летать еще и еще.

Я попросил Яковлева рассказать, что произошло с ним после того, как его сбили.

- Плен и побег, - засмеялся он в ответ и начал торопить: - Бежим, ребята, к Хархалупу, он сел только что. Узнаем подробности боя.

"Плен... Самое страшное, что может случиться с солдатом на войне,думал я, устало шагая за Яковлевым.- Может ли быть что-нибудь мучительнее бессилия перед врагом, тревожнее полной неизвестности: что произойдет через час? Завтра? И наступит ли это завтра? Каким ожесточенным ни бывает бой там ты свободен, ты хозяин своей судьбы, все зависит от тебя. Но в плену..."