Александр Молодчий - Самолет уходит в ночь

А я все еще держу ее. Не пойму, в чем дело. Слышу какие-то короткие сигналы — и все. А голоса не слышно.

— Ты чего это? Замер с трубкой как изваяние. Говорят, что ль? — спросил командир.

— Не знаю...

— Ну, дай-ка.

Командир взял трубку. Посмотрел удивленно на меня:

— Разговор окончен.

— А сигналы?

— Да это же тебе не СПУ, а связь автоматическая. Зуммер! — засмеялся командир. — Ну, профессора!.. Композиторы! — И ко мне: — Ну как, получил?

— Получил.

— То-то же... А еще что?

— Товарищ Молотов успеха пожелал... — И тут же спросил о самом загадочном и волнующем, о том, о чем и спрашивать-то было страшно, аж дыхание перехватило: — А кто это — Хозяин?

Командир строго посмотрел на меня и ответил:

— Думаю, товарищ Сталин!..

И это был на самом деле он. Сталин постоянно интересовался авиацией. Знал фамилии некоторых летчиков. А Е. Голованов часто бывал у Верховного Главнокомандующего, пользовался у него уважением за смелость суждений, простоту. Вот, наверное, и назвал наш экипаж...

В кабинет командира полка могли входить только по вызову и с его личного разрешения. А сегодня сюда заходили все. И только затем, чтобы посмотреть на нас. Живых и невредимых. К тому же было на что посмотреть! Кино, да и только. С момента нашего взлета прошла почти неделя. Спали мы мало. Почти не ели. Осунулись, похудели. Одежда помялась. А когда ехали в тендере паровоза, то превратились в настоящих африканцев. Машинист паровоза заявил: «Если желаете ехать, товарищи летчики, то помогайте!» И мы помогали: пилили и кололи дрова, с угольной пылью подавали их кочегару, а тот бросал в топку. Но это было только начало нашей одиссеи. Доехав до Клина, мы с этим транспортом распрощались, дальше железная дорога не действовала, саперы строили мост.

Здесь нам посоветовали продолжить двигаться попутным автотранспортом, что мы и сделали. Нам повезло. Вскоре, устроившись в кузове поппутного ЗИС-5, мы радовались, что теперь скоро доедем до Москвы. Но попасть в столицу оказалось не так-то просто. На первом же КПП нам предложили высадиться. Документы одного из нас оказались неправильно или небрежно оформленными. Пошли допросы и переспросы. Мы не выдержали, затеяли спор, дело дошло до сильных выражений, а это было, понятно, не в нашу пользу. Короче, разрешение двигаться дальше нам дали только на вторые сутки.

Наконец мы в Москве. Осталось доехать до нашего авиационного городка. А это каких-то сорок километров. Сидим на вокзале и ждем поезда. II тут опять задержка. Подошел военный патруль. Мимо нашего экзотичного квартета он проследовать дальше, безусловно, не мог. Остановился и задержал. Препроводил к коменданту вокзала.

— Что за команда кочегаров? — был первый вопрос.

— Не кочегаров, — ответил я, — а летчиков. Наш рассказ слушали с увлечением, но в конце сказали:

— Тут вас много шатается разных...

Опять проверка, но вскоре отпустили и даже извинились.

И вот — мы дома. Моемся в бане. Потом ведут нас в столовую. А там ребята встречают нас криками «ура».

Спали мы с небольшими перерывами двое суток.

Наш самолет быстро восстановили, но взлететь с такой маленькой площадки было невозможно. Пришлось рубить лес, и только на облегченной машине, с минимальным количеством бензина, Семен Полежаев сумел подняться в воздух.

Нам же на этом самолете больше летать не довелось. Мне, Куликову, Панфилову и Васильеву приказано было выехать на один из авиационных заводов, где предстояло заняться испытанием новшества, увеличивающего дальность полета нашего бомбардировщика почти на 500 километров.

«Доложи: задание выполнили!»

В полк мы прилетели 1 марта 1942 года прямо с авиационного завода на испытанной нами машине. Прилетели утром. Как всегда, радостные минуты встречи. А к вечеру всех охватило волнение: на базу не вернулся экипаж Ивана Федоровича Андреева. Не было его и на второй день. Вслед за радостью пришла печаль. Но не только она, осталось и ожидание. Вера в то, что не погибли боевые друзья;, что они вернутся.

Как же были мы счастливы, когда из одной воинской части сообщили, что летчик Андреев, штурман Алейников и другие члены экипажа находятся у них.

Как они попали туда, рассказал сам Андреев несколько дней спустя.

...Изрешеченный осколками бомбардировщик чудом держался в воздухе. Работал один мотор. Но Иван Федорович успокаивал экипаж:

— Не волнуйтесь, до своих как-нибудь дотянем. Смотрите только внимательно за воздухом, чтобы нас не добили истребители.

И так продолжалось более двух часов. Наконец долгожданное.

— До линии фронта осталось десять минут лету, — сообщил штурман Сергей Алейников.

А на машине разладилось все окончательно. Высота 400, 300 метров... Маневрировать нельзя: самолет едва держится в воздухе. Внизу — глубоко эшелонированная оборона противника. Как раз над ней и зависает самолет. Ни обойти, ни спрятаться.

— Еще немного... Еще чуть-чуть, — шепчет Андреев, сжимая штурвал.

Вокруг хлопают снарядные разрывы. Все прицельнее. Все ближе и ближе. Раздается оглушительный грохот — снаряд попал в работающий мотор. Бомбардировщик резко накренился, опустив нос, пошел к земле. Андреев не выпускал из рук штурвала, надеясь посадить почти не управляемую машину. И это ему удалось. Удалось — не то слово. Не просто так это дается, не милостью божьей. А потому, что Андреев — прекрасный летчик, настоящий ас. Подняв к небу огромный столб снежной пыли, самолет сел «на брюхо» с убранным шасси, прорезав в плотно слежавшемся слое снега настоящий ров, что, собственно, и спасло людей.

— Вы целы? — спросил Андреев, придя в себя после такой необычной посадки.

Оказалось, больше всех пострадал штурман Сергей Алейников, остальные отделались легкими ушибами.

Присмотрелись.

— Э-э, да мы, товарищи, на нейтральной полосе, — протянул кто-то из членов экипажа.

— Немедленно покинуть самолет, — приказал Андреев.

Оказав первую помощь штурману (у него была повреждена нога), экипаж отполз от самолета и укрылся в неглубокой воронке. Такая предусмотрительность была нелишней, даже очень своевременной: немцы тут же открыли по машине минометный и пулеметный огонь и вскоре подожгли ее. В ответ наши артиллеристы начали яростный обстрел фашистских позиций.

До своих было метров триста. Иногда до экипажа доносилось:

— Держись, братцы, поможем!

— Нас видят, — подбадривал всех Андреев. — Зарывайтесь глубже в снег, прижимайтесь крепче к земле. Скоро стемнеет, тогда легче будет выбраться отсюда.

Наконец наступил вечер. Огонь с обеих сторон стих, а потом и прекратился.