Анатолий Левандовский - Сердце моего Марата (Повесть о Жане Поле Марате)

Я, вероятно, не умел скрывать своих чувств. Я действительно хотел спросить и теперь, пользуясь разрешением, задал вопрос:

— Учитель, мне понятно ваше преклонение перед Руссо. Но почему вы так восторгаетесь Монтескье — а я заметил, вы ставите все время его на первое место, — этого я понять не могу. Ведь именно он-то принадлежал к числу тех угодников, «лизоблюдов», как вы их величаете, которые жили милостями монархии!..

Марат вскочил. Лицо его побледнело. Я сказал что-то, с его точки зрения, непозволительное. Секунду казалось, что он обрушит на мою голову град упреков. Но этого не произошло. Он сдержался и через минуту сказал довольно спокойно:

— Ты еще не все понимаешь, мой милый. Нужно хорошо изучить Монтескье, чтобы судить о нем. Монтескье — самый великий философ, которого породил наш век и который прославил Францию. Чем только не обязаны ему мы! Он первый дерзнул обезоружить суеверие, вырвать кинжал из рук фанатизма, потребовать прав человека, выступить с нападками на тиранию. А что касается угодничества… Да, я знаю, поверхностные умы часто упрекают Монтескье, что он не был так же бесстрашен и принципиален, как Руссо. Но подумай сам: Руссо нечего было терять — он оставался нищ и свободен, слава его могла лишь возрасти от преследований. У Монтескье же было состояние, он принадлежал к именитой семье, у него были жена и дети — сколько различных пут. И все же он не боялся выступать против основанной на произволе власти, против порочности правительства, против расточительности государя. Его не устрашили изгнание и ордер на арест, он не побоялся поставить под угрозу свой покой, свободу, наконец, жизнь!.. Вот тебе и лизоблюд!..

Марат посмотрел на меня с укоризной. Затем он долго молчал. Я не рискнул нарушить его задумчивость.

— На чем же мы, однако, остановились? — наконец встрепенулся он. — Да, на Монтескье… Кстати, именно Монтескье, преклонявшийся перед британской конституционной системой, возбудил во мне впервые интерес к Англии. И я решил, что мне там необходимо побывать! К этому времени я был уже далеко не тем наивным, сентиментальным, восторженным и не вполне уверенным в себе юнцом — точная твоя копия, — каким прибыл в столицу три года назад. Я многое уяснил, составил мнение по вопросам, казавшимся мне ранее неразрешимыми; мои философские и политические взгляды почти сложились. И когда представился случай воплотить зародившуюся мечту, я не стал мешкать. Один знакомый отправлялся по делам в Лондон — он пригласил меня.

И вот в середине шестидесятых годов я впервые переплыл Ла-Манш. Отправляясь в Англию на несколько дней, я пробыл там более десяти лет. Почему? Сейчас увидишь.

Марат прищурился, как бы прикидывая, затем стал отсчитывать по пальцам:

— Во-первых, Англия пленила меня своими туманами, меланхолической старомодностью и какой-то спокойной устойчивостью, о которой на континенте не приходилось и мечтать. Правда, потом я убедился, что эта устойчивость в значительной мере иллюзорна… Но это уже было потом. Во-вторых, жители Британии гораздо терпимее наших милых соотечественников. Каждый из них поглощен своими заботами, никто не лезет тебе в душу и не навязывает своих рецептов. Даже лондонские бобби намного симпатичнее наших столичных стражей и пользуются известным уважением народа. Так или иначе, в Англии можно относительно спокойно заниматься своими делами и знать, что тебя не оторвут от них из-за пустяков. В-третьих, политический климат этой страны гораздо теплее, чем наш. Его величество Георг каждый раз, когда пытается слишком далеко протянуть свою королевскую руку, получает по пальцам. Английский парламентаризм — в этом, как и во многом другом, Монтескье был прав — не такая уж плохая вещь… И политическая борьба ведется там в гораздо более благоприятных условиях, чем на материке: идейная терпимость как бы вытекает из личной терпимости британца. В-четвертых… Впрочем, и сказанного достаточно, чтобы ты понял, почему туманный Альбион стал на долгие годы моим пристанищем. За все эти десять лет я выезжал лишь в Голландию по издательским делам, но это были кратковременные поездки. Все остальное время я прожил в Лондоне и Эдинбурге. Чем занимался я эти годы? Я выбрал медицину — она влекла меня с детства. И в этой сфере я постепенно кое-чего достиг. Я стал успешно врачевать людей, совершенствовался в своем искусстве на основе солидной практики, и вскоре Эдинбургский университет присудил мне степень доктора медицины. Я ее вполне заслужил. Не будет нескромным заметить, что фешенебельные кварталы Лондона вряд ли знали в те годы другого врача, пользовавшегося такой известностью, как доктор Марат. В моей приемной постоянно толпились представители знати и дельцы Сити. Я стал жить безбедно и даже смог заняться изданием моих медицинских трудов. Впрочем, ты был бы неправ, подумав, что успех вскружил мне голову. Я не стал сухим и черствым, как иногда случается в аналогичных обстоятельствах. Беднякам я помогал больше, чем богатым, лечил их бесплатно и употреблял на их благо немалую часть своих средств. И главное, именно любовь к обездоленным толкнула меня на то, чтобы посвятить досуги свои деятельности, имеющей на первый взгляд мало общего с медициной. Меня всегда занимала судьба человека. Человек, его положение среди себе подобных, его борьба за счастье и перспективы этой борьбы — вот что казалось мне самым важным, единственно достойным глубоких размышлений. Еще в Париже я убедился, что знаменитые философы — за исключением все тех же Монтескье и Руссо, слегка коснувшихся этой темы, — не только не разрешили этой проблемы, но даже, по существу, и не подошли к ней. И теперь я возымел в глубине души моей гордую уверенность, что этот гигантский труд предназначен мне… Пошли напряженнейшие дни, месяцы, годы. Я резко сократил практику и сел за письменный стол. В результате невероятных усилий появились два труда: «О человеке» и «Цепи рабства». Один из них был произведением доктора и естествоиспытателя, другой — философа и политика. Ничего не скажу тебе сегодня о первом из этих исследований — оно требует особого и при этом специального разговора. Относительно же второго замечу, что здесь я, исследуя структуру современных государств и населяющих их групп людей, пришел к выводу о непреложном праве народа на восстание против угнетателей и тиранов. Да, милый друг, в «Цепях рабства» я, по существу, предвосхитил и обосновал нашу революцию!.. А кто еще в это время догадывался о ней?.. Обе мои книги, хотя и изданные анонимно, произвели большой эффект. О них заговорила пресса. И тут же поднялись все темные силы, чтобы не допустить их широкого распространения. Приведу для ясности лишь один пример. Согласно моему распоряжению, амстердамское издательство направило часть тиража в Руан, откуда книги должны были развезти по городам Франции. Но на руанской таможне тюки из Амстердама провалялись тринадцать месяцев, пока наконец, получив письмо от моего встревоженного книгопродавца, я лично не занялся этим делом. Запрошенный мною чиновник торговой палаты прикинулся дурачком и только разводил руками. Я упорно обращался в разные инстанции и в конце концов выяснил, что труды мои во Франции запрещены и тюки, не пропущенные таможней, возвращаются обратно в Голландию!.. Ну, каково?.. Однако, несмотря на все предосторожности властей, несколько экземпляров все же проникло в Париж. Они вызвали восторг всех порядочных людей, но одновременно создали против меня легион врагов в высших политических и ученых сферах. Разумеется, иначе и быть не могло: как должны были откликнуться те, с кого я столь безжалостно срывал маски? Именно с этих нор клеветники начали поливать меня грязью. Именно с этих пор доктора Марата превратили в шарлатана, темную личность, чуть ли не в преступника. Чтобы парализовать происки врагов, я вынужден был покинуть Лондон и вернуться во Францию. Сначала меня вызвали туда лишь заботы о книгах и моем добром имени, но потом, убежденный друзьями, я решил окончательно осесть в Париже. На остатки средств, убереженных от издательских дел, я снял большой дом на улице Бургонь и снова занялся медициной: я хотел показать парижанам свои возможности, свое подлинное лицо, да и, кроме того, эта отрасль знаний все еще продолжала властно меня привлекать. Обыватели, сбитые с толку газетной шумихой, сначала шли ко мне с оглядкой и поодиночке, но несколько исцелений, казавшихся чудесными, дали доктору Марату репутацию врача-волшебника, и народ валом повалил на улицу Бургонь. Прошло короткое время, и слава моя в Париже превзошла ту, которая некогда гремела в Лондоне и Эдинбурге. Мною заинтересовались при дворе, и, несмотря на вопли высокородных обскурантов, сам королевский брат, граф Артуа, пригласил меня на должность врача в своем доме. По зрелым размышлениям я принял предложенный пост: он давал полную обеспеченность и большие досуги для научных исследований, И тут начался самый блистательный период моей жизни…