Татьяна Лунгина - Волф Мессинг - человек загадка

Потому и друзей имел он самых близких в среде жрецов арены, и, в частности, очень дорожил дружбой со знаменитым цирковым клоуном Юрием Никулиным. Никулин и его жена Татьяна всегда радушно распахивали двери дома перед Вольфом Григорьевичем. Столь же сердечными были у него отношения и с талантливым артистом кино Евгением Леоновым и его очаровательной супругой Вандой, с народным артистом, певцом Большого театра Юрием Гуляевым, с Аркадием Райкиным и диктором Центрального радио Юрием Борисовичем Левитаном.

Вместе с тем, я не помню случая, чтобы Мессинг использовал свое знакомство с театральными знаменитостями «для личной пользы», даже самого простительного свойства.

Так, помню, на премьеры спектакля «Варшавская мелодия» в театре Вахтангова долгое время нельзя было достать билетов. И нам стоило огромных усилий уговорить Мессинга позвонить в администрацию театра и хотя бы на ближайшее будущее попытаться заказать билеты. Это было хитрой уловкой с нашей стороны, так как, заказывая билеты на дом, вы потом называете адрес и фамилию, и мы надеялись, что магическое «Мессинг» сработает.

Так оно и случилось. Но нужно было видеть, с какой робкой застенчивостью он называл себя по телефону, словно просил милостыню.

А когда на другом конце провода сказали, что, конечно же, для Мессинга билеты найдут даже на завтра, он совсем стушевался, нервно затеребил пальцами пуговицы пиджака и, что-то ворча про себя, удалился в гостиную.

Глава 29. СЕМЕЙНАЯ ХРОНИКА

Между тем, мои сыновья уже выходили на самостоятельную жизненную орбиту, что и радовало, и прибавляло хлопот.

Старший сын, Владимир, закончил с отличием школу, затем был принят в Университет и успешно закончил факультет теоретической физики. В 26 лет он блестяще защитил кандидатскую диссертацию. Немного позже — докторскую.

Младший — Александр — к 1965 году закончил одновременно медицинское училище и вечернюю школу. Хоть и было это очень тяжело физически, но было задумано им с дальним прицелом.

Попасть в медицинский институт всегда очень тяжело, а в 1965 году поступали выпускники школ 1947 года рождения, когда был громадный послевоенный скачок рождаемости. Конкурс был убийственный, и если бы Саша не попал в институт, то замаршировал бы в армию. Наличие же диплома медицинского училища и аттестат зрелости дало ему возможность подавать в 1-ый им. Сеченова и во 2-ой им. Пирогова одновременно.

Утром 8 августа, провалив первый экзамен по химии и поспав прямо на скамейке в сквере на Пироговке, он через два часа отлично сдал физику во 2-ой Медицинский, где потом успешно доедал и все остальные предметы.

Словом, мой младший начал учиться на педиатрическом факультете Медицинского института, одновременно подрабатывая на «скорой помощи».

Моей радости не было предела. Саша тоже был счастлив, и только одно омрачало его студенческую жизнь. Был у них профессор анатомии Гаврилов, который за что-то возненавидел Сашу. Узнавал его везде и всюду, дважды заваливал на небольших тестах, и при любой возможности посылал ядовитые реплики в его адрес. А однажды, встретив его одного, прямо заявил: «Ты, Лунгин, лучше сам уходи из института. Мой предмет ты никогда не сдашь. Это я тебе обещаю». После этого Саша просто голову потерял.

Была середина второго курса, и приближался заключительный экзамен по анатомии — самому трудному предмету. Хоть мне иногда казалось, что Саша несколько преувеличивает неприязнь Гаврилова, я все же рассказала эту историю Мессингу. Вольф Григорьевич внимательно слушал, а потом вдруг стал говорить на абсолютно отвлеченную тему. Если Мессинг уходил от темы — никто никогда не мог его вернуть к ней. А в данном случае или ему это было не по душе или его «компьютер» зарегистрировал событие. Больше разговор не возобновлялся, и я решила, что он об этом уже забыл.

Наступил день злосчастного экзамена. Стояла тихая солнечная погода. Саша, очень нервничая, ушел на экзамен, а я хлопотала по хозяйству и решала, что бы такое вкусненькое приготовить ему к обеду. И вдруг телефонная трель.

— Тайболе! Безобразие, понэмаете! Я так не могу работать. Саша позвонит — скажи ему, чтобы прекратил нервничать — он мне мешает. Скажи ему, что я — с ним…

— Вольф Григорьевич, но он никак позвонить не может, — удивилась я, — он же сейчас на экзамене…

— А это тебе не Вольф Григорьевич, а Мессинг говорит! Он позвонит!

Я уже давно привыкла, что после этой сакраментальной фразы спорить или возражать бесполезно, и, сказав «хорошо», повесила трубку.

Телефон затрещал вновь. Видимо, Мессинг хочет все-таки что-то разъяснить. Но позвонил Саша.

— Мама, бесполезно идти сдавать. Только что выходил Гаврилов и при всех сказал: «И не забудьте, Лунгин, — вы сдаете мне». Ты бы видела его кровожадное лицо в тот момент. Не знаю, что делать».

Я почувствовала по голосу сына, что он на пределе нервного накала. И тогда я сказала:

— Только что звонил Вольф Григорьевич, просил не волноваться, так как он сейчас с тобой в мысленном контакте и поддерживает тебя.

Саша вздохнул и ответил, что это, конечно, здорово, но не очень-то верится, и что будь что будет — он отправляется на экзамен.

Могла ли я оставаться на кухне, хоть и собиралась к вечеру состряпать какое-нибудь гастрономическое чудо?! Спеша, кое-как одеваюсь и бегу в институт. Благо, это не так уж далеко от нашего дома, учитывая московские расстояния. Через час я была там.

Только вбежала на первые ступени парадной лестницы — вниз спускается мой Саша в белом халате и с такого же цвета лицом… Нервно взмахнул правой рукой с одним зажатым пальцем. Я не верю своим глазам: четверка?!

— Да, мамуль, четыре балла!

Саша просто захлебывался от восторга:

— Мама, я знаю Вольфа, но такое!.. Ведь Гаврилов почти в упор видел меня в течение часа и ни разу не среагировал, как будто меня там и не было. Это просто чудо какое-то! Представляю, как Гаврилов будет беситься. Ты иди наверх и жди меня, а я мигом сбегаю за вином».

— За каким вином, Саша, ты же в институте!

— Ты что, уже забыла свою анатомию? Да у нас там все, как из-под танка вылезли. Сейчас на все наплевать, главное — анатомия.

Я стояла на лестничной площадке среди шумной студенческой ватаги. Кто-то поздравлял друг друга с успешной сдачей, кто-то всхлипывал — сценки, знакомые мне и по моей студенческой молодости.

Студенты понимали, что я — мать кого-то из однокурсников, но в таком возбужденном состоянии никто и не спросил, за кого я пришла «болеть». Да и до меня ли им было! За дверью экзаменационной комнаты еще остались их друзья, коим предстояло пройти последний круг ада. И они поминутно приоткрывали дверь, чтобы взглянуть — как там? Посмотрела в щелку, и я и в страхе отпрянула. Уход из медицины в фотожурналистику сказался: я отвыкла от анатомических экспонатов. А тут в двух шагах от меня лежало на столах с десяток проформалиненных человеческих трупов во всевозможных позах. По этим «препаратам» и сдают студенты анатомию. Дальше полукругом стояли пять столов преподавателей, за которыми студенты один на один сдавали экзамен, время от времени вставая и подходя с преподавателями к трупам, что-то пытаясь отыскать в них.