Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла

Что новые роли осваивали все поэты «Корабля», можно проследить по их судьбам. Так, Михаил Ромм не оставлял организации масштабных проектов и после того, как издание газеты «Гуманитарный фонд» было прекращено. Ефим Лямпорт стал ведущим критиком «Независимой газеты» 1990-х годов, соединяя задиристую, этически провокационную, не признающую авторитетов и культурных канонов критику с иногда довольно изощрённым анализом культурных программ, которые стояли за теми или иными произведениями. Александр Карамазов оставался верен своей подмосковной Малаховке до кончины в 2001 году, организовывал там не только литературную, но и художественную жизнь и сам занимался живописью. Юлия Немировская, Сергей Сапожников, Олег Тимофеев тоже находили себя в смежных занятиях.

Так плыл «Корабль» во главе с «Наумычем», Михаилом Роммом, – и программа была проста: отказ от прежних общественных амбиций самиздата, от любой громкости, от метафизических амбиций тоже, возвращение поэзии в частную сферу жизни, в мир знакомых вещей, лично прожитых, где каждый даёт сам за себя отчёт. Вектор такой программы стал ярким на фоне перестройки, заявившей о «человеческом факторе», на миг полностью совпав с духом эпохи. Но перестроечной публичности, скорейшей публикации всего, «Наумыч» противопоставлял своеобразный коллективный перформанс, при котором работа редакторов, корректоров, дизайнеров, критиков выглядит как спектакль. И подобное распределение позволяет наладить производство всех необходимых элементов литературной жизни – стихов, подборок, альманахов, картин и выставок – как атмосферы этого спектакля. Такая установка на отказ от готовых амбиций культуртрегера или концептуалиста в пользу внимания к нюансам происхождения культурных феноменов, самого культурного опыта, существенно влияла на поэтику Егорова.

К Ромму уже в эпоху Гуманитарного фонда Егоров обращался с шуточными гиперболическими восхвалениями:

Как кедр ливанский ты высок,

Ты как в Египте кипарис.

Брады твоей лишь волосок

Достоин многих пышных риз!

Казалось бы, простое домашнее пародирование ближневосточной поэзии: но здесь вспоминаются и ризы иудейского первосвященника, и старик Хоттабыч, колдующий на волоске, и фаллический смысл всех древесных символов. Егоров никогда не последователен стилистически, что было бы опознано в его кругу как романтическая притязательность; наоборот, в его поэзии всегда есть какая-то как бы случайная навязчивость, как здесь с этим бесконечным повторением «ты». Или в другом стихотворении, подшучивание над танго:

То верещат гавайские гитары,

То стонут ошалевшие фламинго,

То вдалеке рычит собака динго,

То, обезьян отчаянно пугая,

Хрипят в тоске любовной попугаи.

Почти Вертинский, подражающий Гумилёву, но неотступное «то» разрушает всякое подражание: анафора здесь вдруг привлекает к образам красивой жизни образы экзотических краёв вообще, превращая галантное приглашение танцевать в листание томов Брема. И конечно, потенциальный свальный грех болтливых птиц – типичный для Егорова образ, когда то, что должно быть интимным, тайным, некоторой незаметной частью природной жизни, оказывается единственным, чем можно довершить стихотворное рассуждение и увенчать тщательно выстраиваемый образ.

Или ещё один пример: кажется, что это уже совсем Северянин-Вертинский, уценённый денди, вдруг вспоминающий в конце и пушкинский ночной зефир, и гомеровский эпитет «волоокая», лишь бы остаться в литературе:

Элегантно мизинец топыря,

Я шампанское медленно пил,

И под вздохи ночного зефира

Волооких красавиц любил.

Но именно такова была программа «Корабля»: остаться в литературе, но не злоупотребить литературностью. Участники «Корабля» не любили многих современников, опиравшихся на культурные аллюзии: Бродский и Пригов были им близки только по касательной, как слишком инертно относящиеся к культурному ресурсу, хотя Пригову, конечно, они чувствовали себя очень обязанными. Философия поэзии Егорова, как и Ромма и всего этого круга, – «бедная философия», вспоминая итальянские 70-е и arte povera. Культурное появляется там только как признак того, что «я тоже поэт, как Гомер и как Пушкин, и значит, могу считать писание стихов значимым делом, могу сыграть свою мелодию, как джазист». Если бы такую амбицию выказал отдельный автор, она выглядела бы как замах на вечность, но в кругу, к которому принадлежал Егоров, это был способ разговаривать о том, как мелос, чувство языка, чувство ритма вдруг делают поэзию из замечаний частного лица о себе как о частном лице. Поэтому всякая ирония здесь, можно сказать, проваливается в мелос, который был бы пошлым в жестоком романсе (эти громкие «о» вздохов по волооким) или был бы обличением пафоса жестокого романса. Или даже обличения литературы как института (как в знаменитом «О это О» Всеволода Некрасова), который здесь оказывается просто психологическим символом, связывающим мироощущение частных лиц, реальных и воображаемых. Действительно, сближать этого поэта следует с французским ситуационизмом, движением «Флюксус» или уже упомянутым arte povera, со скидкой на местный литературоцентризм. О литературоцентризме Егоров тоже размышлял, когда сталкивал специфический язык советского права («циничное поведенье») с языком условного литературного гуманизма («попранье прав»), но не как концептуалисты, вскрывающие недостаточность этих языков для описания реальности, и не как метафизики (например, Елена Шварц), для которых эти языки имеют религиозно-эсхатологический смысл. Но только Егоров мог показывать, что этих языков слишком много, что они слишком громоздки в сравнении с бедами частного человека и могут только оседать под своей тяжестью:

Опять уличён в поведенье циничном,

Вздыхая, плачу ему штраф:

К чему рассуждать о попранье привычном

Моих человеческих прав?

Смерть и жизнь поэта для нас сливаются в один образ – какого-то глубокого унижения самим ходом времён, не дававшим по-настоящему развернуть перформативный талант. Патетический образ поэта над толпой после опыта концептуализма был уже нелеп. Нельзя ли Егорова назвать одним из первых русских постконцептуалистов? – тем, кто трезво смотрит на возможности концептуализма и при этом ощущает всем телом, сколь невыносимым бывает данный момент времени. И пытается этот момент вынести.

Александр Пурыгин (1965–1994)

Родился в городе Куйбышеве (ныне Самара). Окончил школу с углубленным изучением английского языка. Недолгое время был студентом Московского педагогического института, но вскоре вернулся в родной город. Будучи меломаном, торговал аудиокассетами и пластинками. Дебютировал как поэт-концептуалист, в компании с другом записав несколько квази-рок-опер, арии в которых исполнялись от лица партийногосударственных деятелей (записи, к сожалению, утрачены). Стихи Александра были мало кому известны, попыток публикации он не предпринимал. Погиб, сорвавшись с балкона высотного дома. Некоторая часть архива сохранилась у его вдовы Ольги Макеевой (в те годы – Широковой) и друзей.

© Наследники Александра Пурыгина, 2023

Странен бег век

Вставень

На земле живёт чудак

На литых озёрах гор

Кормит окуней и пчёл

Ходит он по сону злата

И рукам даёт работать

Корень-велень добывает

Топит в плеске луж дремучих

А из них фонтаны Леса,

         Леса