Эрнст Вист - Фридрих II Гогенштауфен

Император, в то время еще только замышлявший завоевательский крестовый поход, не принял никакого решения, но послал в Каир графа Томаса ди Ачерра вместе с архиепископом Палермским. Султан эль-Камиль Египетский подтвердил обещания о возврате земель, уже предлагаемые им ранее предводителям пятого крестового похода.

В доказательство султан опять послал эмира Фахр эд-Дина Юсуфа в Сицилию. Он стал другом императора, посвятившего его в рыцари, — высокая, вероятно, никогда доселе не оказываемая мусульманину честь.

Но когда Фридрих 7 сентября 1228 года прибыл в Акру, политическая ситуация на Востоке в корне изменилась. 11 ноября 1227 года умер Моаззим, правитель Дамаска. Его государство унаследовал сын Ан-Насир Давуд, молодой человек в возрасте 21 года. Государство Насира опять поделили между собой два его дяди, эль-Камиль и эль-Ашраф, разумеется, для пользы ислама, как они заверяли. Ан-Насиру Давуду удалось бежать в Дамаск, где его осадил дядя Малик эль-Камиль.

Султан Малик эль-Камиль понимал, насколько слаба позиция императора. Отлученный папой от церкви, проклятый патриархом Герольдом Иерусалимским, не имеющий верховного командования над войском, опирающийся только на сицилийцев и немцев, Фридрих находился в сомнительном положении. Любой другой взошел бы на судно и отправился домой, проклятый и побежденный папой, ослабившим влияние императора в Святой земле.

Позиции эль-Камиля в результате смерти брата, эль-Моаззима, напротив, усилились. Кроме того, султан теперь сам владел Иерусалимом и святыми местами, являвшимися священными и для арабов. Императору же требовалось во что бы то ни стало достичь успеха: от этого зависел его авторитет на Западе. Но и султан, по мнению исламского мира, не мог отдавать без всякого принуждения святыни веры.

Количество взаимных посольств увеличивалось, происходил обмен аргументами и подарками — уникальный спектакль о том, как двое умных политиков стремятся к согласию. Часть войска Малика эль-Камиля была связана на осаде Дамаска, кроме того, казалось, у правителя Хорезма росла готовность поспешить на помощь сыну своего вассала.

В отчаянии император попытался произвести на султана впечатление демонстрацией военной мощи. Он созвал подчинявшиеся ему войска и прошел с ними вдоль побережья до Яффы, велев снова ее укрепить. Но это не очень подействовало: султан никогда и не сомневался относительно военного положения дел.

Но оба, и император и султан, умели вести дискуссии по философским вопросам.

Как-то император задал посланнику султана, эмиру Фахр эд-Дину Юсуфу, ставшему его другом, вопрос о порядке наследования халифов.

«Халиф, — отвечал эмир, — является потомком дяди нашего пророка Мухаммеда. Он получил халифат от отца и передает его далее, дабы халифат непрерывно оставался в семье пророка».

Император отвечал: «Это прекрасно и намного лучше, чем у этих недалеких франков, когда они провозглашают своим правителем любого человека, не обладающего ни малейшим родством с мессией, а из него они делают подобие халифа, дабы похваляться им. У такого правителя нет никакого права брать на себя подобный ранг, в то время как у Вашего халифа есть на то все основания».

Другой арабский источник пишет о том времени, когда переговоры были остановлены: «Оба князя обменивались множеством вопросов и ответов по философским и подобным темам; ведь император был мужем острого ума, ученым, любителем философии, логики и медицины».

Фридрих, стремящийся всеми правдами и неправдами достичь своей цели, сам пишет султану, отбросив — о чудо! — дипломатию, притворство, интриги и хитрость:

«Я — Твой друг! Тебе хорошо известно, как высоко Я стою над всеми князьями Запада. Именно Ты призвал меня сюда. Короли и папа знают о Моей поездке. Вернувшись из нее, ничего не достигнув, Я потеряю всякое уважение в их глазах. В конце концов, разве Иерусалим не является колыбелью христианской веры? Разве вы не повредили его? Теперь он в упадке и в полной нищете. Поэтому, пожалуйста, передай Мне его, дабы Я мог высоко поднять голову среди королей Запада! Сразу отказываюсь от всех выгод, которые Я мог бы извлечь из этого».

И случилось невозможное. Император и султан заключили договор, по которому султан Египта дарил императору Фридриху Иерусалим и святые места. Когда читаешь сообщение арабского историка Макризи, возникает чувство, будто оба князя подмигивали, обеспечивая друг другу алиби для своих народов по столь непостижимому для всех поступку.

«Наконец пришли к следующей договоренности: король франков получает от магометан Иерусалим; но он должен оставить его неукрепленным… Священный квартал с Харан эш-Шариф и мечеть эль-Акша, окруженная им, должны остаться магометанам… им должно быть дозволено совершать там исламские богослужения, а также взывать к Аллаху и ежедневно молиться».

И тут арабский летописец Макризи сочиняет для султана уважительную причину, пусть и не извиняющую, но хотя бы объясняющую исламскому миру невероятное поведение султана:

«Договор заключили, так как султану Малику эль-Камилю пришлось смягчить короля франков из страха перед его гневом и из-за невозможности противиться ему. Малик эль-Камиль говорил потом: «Мы ничего не отдали франкам, кроме разрушенных церквей и монастырей; мечеть останется тем же, чем она была, обычаи ислама останутся…» Когда князья согласились по всем пунктам, они заключили перемирие на десять лет, пять месяцев и сорок дней, начиная с 24 февраля 1229 года».

Макризи, желавший защитить султана, не мог не написать и следующее:

«…Магометане расценили договор как великое несчастье, и против Малика эль-Камиля поднялось не только тяжелое осуждение, но и глубокая злость во всех населенных магометанами областях».

Султан отказался от Иерусалима и Вифлеема и от коридора, проходившего через Лидду к морю до Яффы, кроме того, от Назарета и Восточной Галилеи, включая Монфорт и Торон и исламские земли вокруг Сидона. Такой умный человек, каким был султан, не хотел ослаблять свое войско под Дамаском военной победой над императором. Дамаск и богатая Сирия казались ему более ценными, чем превозносимый в мифах, но в экономическом и военном отношениях слабый Иерусалим.

Султану пришлось пережить гнев подданных, а Фридриху — порицания большинства крестоносцев. Ликовали только немцы, «…чьи сердца стремились посетить Святую гробницу. Единственная нация, возносившая хвалебные песни и праздничными огнями украсившая город, в то время как другие видели в происходящем только глупость, а многие распознали открытый обман», — негодовал патриарх Герольд.