Дмитрий Петров-Бирюк - История моей юности

— Ну и отлично. Послезавтра можете оформлять себе документы на выезд в отпуск.

— Господин полковник! — вскричал я. — Неужели правда?

— Ну вот вы какой, — добродушно рассмеялся князь. — Что же я вас буду обманывать?.. Господин Зейферт оформит документы, я скажу ему.

— Как я вам благодарен, господин полковник! — воскликнул я.

— Что же делать, поезжайте, — сказал князь. — Жалко мне вас. Беру на себя ответственность, думаю, с командиром сотни мы из-за вас не поссоримся… А на него вы не обижайтесь. Он, вероятно, прав, что отказал вам в отпуске. Мало ведь вы у нас еще служили. Да бог с вами, поезжайте… Вам же, я знаю, так хочется поехать домой… Вы хороший паренек… Учиться вам надо бы, а вы вот на войну захотели… Да, время сейчас очень тяжелое… Чувствую, впереди еще много событий будет.

Через два дня я, радостный и счастливый, уезжал в отпуск в родную станицу.

В родных краях

Мое появление в станице в военной форме — с золотыми эмблемами и жгутами вольноопределяющегося на погонах, с серебряными лампасами на штанах и шпорами на сапогах — произвело фурор среди моих друзей. Парни относились ко мне с заискивающим вниманием, девушки восхищались.

Уже тогда между фронтовиками и казаками-богачами начались споры. Фронтовики поддерживали большевиков, а богачи — кадетов. Особенно споры эти разгорелись в связи с тем, что на 12 ноября 1917 года, по старому стилю, намечались выборы в учредительное собрание России, а поэтому населению раздавались для голосования листки с фамилиями кандидатов от различных партий…

Я был еще несовершеннолетний, поэтому мне такой листок не вручили.

Подходил срок моего возвращения в Темир-Хан-Шуру. Но в станице было хорошо, и со мной все были так приветливы, что ни о каком отъезде думать не хотелось.

Да если б я и вздумал ехать снова на Кавказ, то едва ли меня отпустил бы отец. В станицу стали проникать тревожные слухи о том, что всюду по России — в Петрограде, Москве, Донбассе и на Кавказе стало неспокойно, начались волнения рабочих и крестьян.

— Поехал бы к Маше, — сказал мне отец. — Проведал бы племянников. Давно ведь не видел…

И я решил поехать к сестре. Сосед-казак отвез меня на станцию. Там я сел на поезд, доехал до Урюпинской, а оттуда до Машиного хутора дошел пешком.

Маша была рада моему приезду. А что касается детей — а их теперь у Маши было трое, — то они меня буквально осаждали, требуя, чтобы я с ними играл.

Георгий был на фронте, и сестре приходилось вести хозяйство. Маша была довольна тем, что я приехал и хоть немного помог ей.

От работы я поздоровел, стал настоящим хуторским парнем.

Бывая на вечеринках, я там познакомился с гармонистом Марушкиным Алексеем. Это был плотный, кряжистый казак лет двадцати четырех, с рябоватым лицом.

Наступили первые заморозки. Я собирался ехать к себе домой, но неожиданно получил письмо от отца. Он писал, что работал в кооперативе, а теперь ушел оттуда и намеревается в скором времени переехать жить к Маше. Она его об этом давно просила. Поэтому он предупредил, чтобы я задержался у сестры.

Свершилась Великая Октябрьская социалистическая революция.

Хотя наш хутор и был далеко от железной дороги, но вести о революции доходили до нас быстро.

С фронтов мировой войны возвращались солдаты. Они-то и будоражили хутор. Они рассказывали о революционных событиях, происходящих в Москве и Петрограде.

Опять между фронтовиками и бедными и зажиточными казаками стали возникать споры. Но споры эти еще кончались мирно…

Дождались и мы приезда с войны своего Георгия.

К тому времени отец уже перебрался на житье к Маше. У зятя был дом из трех комнат, одну из них мы и заняли с отцом.

В этом году зима была великолепная, не холодная, снежная.

Однажды на рождественские праздники Георгий пригласил меня пойти с ним поохотиться на зайцев. Один дробовик у нас был, а другой мы достали у соседей. Раздобыли и поджарую, лягавую собаку Пальму.

Наутро встали мы еще затемно. Пока собрались, забрезжил рассвет. Хутор спал. Лишь на окраине, видимо, почуяв волков, хрипло лаяли собаки.

Вокруг сказочно тихо. Пальма с визгом прыгает около нас, вертится под ногами, мешает идти.

За хуторами, как огромная подсиненная простыня, расстилается бескрайняя заснеженная степь. С трудом мы вытаскиваем ноги из сугробов…

Из-за куста выскочил заяц. Поджав уши, он ошалело помчался по оврагу, оставляя на мягком снегу кудрявую вязь следа… Собака с громким лаем метнулась за ним. И тотчас же и заяц и собака исчезли за бугром.

— Давай разойдемся, — сказал Георгий. — Ты иди там, — махнул он вправо, — а я пойду здесь по следу… Так будет лучше.

Мы разошлись.

Теперь уже хорошо развиднелось. Из-за облаков выглянуло далекое холодное солнце. Снег вспыхнул мириадами радужных причудливых искр. Мертвая, безжизненная до этого степь ожила, заиграла чудесной россыпью разноцветных огней.

Я брел по глубокому снегу в одиночестве, предавшись любимому своему занятию — мечтанию…

Выстрел вывел меня из мира грез. Я посмотрел в ту сторону, где выстрелили. Георгий кричал, что-то показывая.

«Наверно, зайца убил», — подумал я.

Бродили по полям и оврагам мы до вечера. Георгий убил трех зайцев, я — ни одного.

…Как-то Георгий сказал мне, как бы между прочим:

— Завтра начинается рубка леса. Если хочешь — помоги мне.

Разумеется, я согласился помочь ему.

Утром, захватив топоры, мы направились в лес. Подходя к нему, мы услышали дробный перестук топоров лесорубов, словно в лесу шла жаркая перестрелка… То там то сям со свистящим шумом падали срубленные дубы, тополи, ясени, клены. Навстречу нам то и дело выскакивали из леса обалдевшие от страха зайцы. А один раз, как язык пламени, метнулся в кустах рыжий хвост лисы.

— Ах! — вскрикнул Георгий. — Ружье-то не взял!

Перескакивая по верхушкам деревьев, недоумевающе трещали взволнованные нарушенным покоем сороки. Кружась над лесом, негодующе горланили потревоженные галки…

Георгий выбрал толстый дубок на своей делянке.

— Смотри, Александр, учись! — сказал он мне.

Размахнувшись топором, он вонзил острие в подножие дерева.

— Подрубив с этой стороны, — поучал меня Георгий, — начинай потом подрубать с другой.

Еще несколько сильных ударов топором — и дуб зашатался.

— Уходи! — крикнул Георгий мне. — Уходи скорей!.. Прибьет!

Я отбежал. Закачавшись, дуб заскрипел, зашумел ветвями и упал в снег на то место, на котором я только что стоял.