Игорь Каберов - В прицеле свастика

— Еще увидимся, товарищ инструктор. Ни пуха ни пера! — кричал мне вдогонку Барановский.

— Уви-дим-ся, Але-ша! — отзывался я на бегу...

Костылев уже в воздухе. Взлетаю следом за ним.

Взлетаю, застегивая шлемофон. Должно быть, нервничаю: никак не получается. А фашисты — вот они, над головой. Причем их, оказывается, четверо. «Вот тебе и „не будет вылетов“! — вспомнил я уверения адъютанта. — Откуда черт принес эту четверку на ночь глядя?» По почерку видно, что это лётчики, видавшие виды. Уверенно держат превышение. И вот уже первая пара идет в атаку. Мы увертываемся и атакуем сами. Карусель боя завертелась над аэродромом.

— Смотри, берут в клещи! — кричу я Костылеву.

— Спокойно, Игорек, спокойно, — слышу голос Егора.

Какое там спокойствие! Вражеские истребители так близко, что еще секунда — и я окажусь под огнем. Делаю восходящую «бочку». ЛаГГ-3 вздрагивает, но послушно перевертывается через крыло. Трассирующая очередь проходит мимо. Егор резко разворачивается и взмывает вверх. Пристраиваюсь к нему. Два «мессершмитта» оказываются ниже нас. Егор стремительно сближается с ними и с ходу бьет по ведущему. От вражеской машины что-то отлетает, она входит в штопор, тут же выходит из него, выравнивается и, что называется, дает стрекача.

— Знай наших! — весело кричит по радио Егор. В кабине держится непомерная жара. Трудно дышать. Пробуем набрать высоту, но это нам не удается. Фашисты по-прежнему держат превышение, сохраняя выгодные для атаки позиции. Земля, небо, самолеты — все вертится, мелькает. Мы с Егором стараемся не упускать друг друга из виду. Вот Костылев заходит в хвост «мессершмитту», а в это время другой вражеский истребитель падает на самолет Костылева. Я бросаю машину в крутой разворот и с набором высоты успеваю дать очередь по этому второму «мессершмитту». Он делает полный оборот через крыло и со снижением, оставляя за собой дымный след, уходит. Следом за ним, сделав круг над аэродромом, уходит последняя пара фашистских самолетов.

Вот это денек! Семь вылетов, один за другим, и каких вылетов! Если у меня и осталось еще сколько-нибудь сил, то разве лишь для посадки. Одно желание — приземлиться, зарулить и спать, спать...

Впрочем, приземлиться в сумерках не так-то просто. Мысленно проверяю себя: все ли я сделал, что нужно? Шасси выпустил, щитки тоже... Напрягая зрение, подвожу самолет к земле. Как приятно слышать шипение тормозов! Самолет замирает на месте, и на душе у меня становится так легко. Будто и не было никакого боя. Работающий на малом газу двигатель убаюкивает, И вот уже все растворяется в полумраке наступившего вечера.

Я прихожу в себя от непонятного шума. Кто-то толкает меня в бок, трясет за плечи, что-то громко кричит мне в самое ухо. Открываю глаза. Вижу встревоженное лицо моего техника Грицаенко.

— Что случилось, товарищ командир?.. Вы не ранены?..

Моргаю глазами, не в состоянии сообразить, где я и что со мной. Нет, кажется, все в порядке. Самолет стоит в конце аэродрома. Мотор работает. Я сижу в кабине. Передо мной Грицаенко, с его огненно-медной щетиной давно не бритой бороды.

— Значит, уснул я, Саша, уснул, — виновато говорю я технику. — Давай порулим...

Он сокрушенно покачивает головой...

ПОСТОЯТЬ У ПОРОГА, ПОТОМ ВОЙТИ...

Казалось, невозможно представить себе более трудный день, чем та среда, которая, так обессилила нас. Но прошла ночь, и все как бы началось сначала. Четверг 11 сентября 1941 года был ничуть не легче среды, даже, может быть, тяжелее. Опять мы прикрывали наши войска в районе Пушкина, Красного Села и Красного Бора. И снова армады «юнкерсов» шли к линии фронта бомбить наши войска, а мы не давали им прицельно бросать бомбы и вели нескончаемые бои с «мессершмиттами».

Коротки, очень коротки были перерывы между вылетами. В эти минуты каждый из нас испытывал одно желание — полежать под крылом истребителя, накопить силы для очередного боя. Обычно лежишь и с минуты на минуту ждешь — вот-вот раздастся знакомый хлопок сигнальной ракеты. А когда он прозвучал, стараешься как можно быстрей сесть в кабину, запустить мотор и уйти ввысь, навстречу врагу.

От пяти до семи вылетов сделал в тот день каждый из наших истребителей. А сбить удалось только два вражеских самолета — Ю-87 и «Хеншель-126» (он корректировал огонь фашистской артиллерии в районе Красного Села). Ю-87 был сбит нашим командиром Владимиром Халдеевым, а эта «каракатица» — «хеншель» — мной и Костылевым.

При весьма загадочных обстоятельствах гитлеровцы потеряли истребитель Ме-109. Неожиданно в ходе боя никем из нас не атакованный вражеский летчик выбросился из кабины своего истребителя и раскрыл парашют. Самолет винтом пошел к земле и упал на нашей территории. Скорее всего, он был подбит и стал неуправляемым. Другие Ме-109 вышли из боя (по-видимому, у них закончилось горючее). Воспользовавшись паузой, мы с Костылевым решили подойти к парашютисту и посмотреть, жив ли он. Костылев, сбавив скорость, плотную прошел мимо него. Следуя за Егором, я увидел, как фашист вдруг вскинул руку. Этот жест очень напоминал фашистское приветствие. «Вот до чего вымуштрован, подлец! — подумал я про него. — Через несколько минут будет в плену, но и тут продолжает кривляться, да еще кричит небось свое урацкое „Хайль Гитлер!“.

Впрочем, нет, я ошибся. Дело было гораздо серьезней. Костылев вдруг резко отвернул машину в сторону.

— Он стреляет! — крикнул мне Егор по радио, — Уходи! У меня уже дырка в кабине... Да еще и в руку попал, гад...

Возмущению нашему не было предела. Перед нами был вооруженный фашист. Как он станет вести себя там, на земле, когда к нему попытаются подойти наши солдаты? Скольким из них будет стоить жизни эта попытка?.. Нет уж, пусть-ка лучше фашист расстанется с жизнью. Мы в мгновение ока распороли его парашют.

Трудным, очень трудным был тот сентябрьский день. Но зато в конце его нас ждала радость.

Было уже десять часов вечера, когда в землянку вошел обросший щетиной, изнуренный до крайности человек. Высокий, с ястребиным взглядом, он был похож не абрека Заура из одноименного довоенного фильма.

— Капитан Уманский!

Мы бросились к нему, что называется, ошалев от неожиданности.

Да, это был Уманский. Где-то в районе огромного Порзоловского болота пересек он линию фронта и пришел на свой аэродром. Многое пришлось пережить нашему командиру. Он опустился на парашюте во вражеском тылу. Днем Уманский прятался в лесу или в зарослях кустарника, ночью шел, минуя населенные пункты, держа курс на север, к линии фронта. Всего шестнадцать километров отделяли место приземления от территории, не занятой врагом. Но чтобы пройти это расстояние, потребовалось трое суток!