Екатерина Андреева-Бальмонт - Воспоминания

Ознакомительный фрагмент

Я тотчас устроила в нашей детской представление под большими стенными часами, Миша, в капоте старшей сестры, изображал Софью, я — Лизу. Я долго колебалась — взять ли мне Софью или Лизу? Уж очень было соблазнительно влезать на табуретку и переводить часы. Алеша в халате старшего брата изображал Фамусова, но так как он не знал своей роли наизусть, я ему позволила заглядывать в книжку, что положила на стол около него. Но он, бессовестный, не стесняясь, считывал слова без всякого выражения, не поднимая головы от книги. Тогда я спихнула его с кресла и, переодевшись в его халат, села на его место и произнесла наизусть без запинки монолог Фамусова. «Ты не воображай, пожалуйста, совсем не смешно», — сказал презрительно Алеша. «Почему должно быть смешно?» — удивилась я. «Потому что Фамусов смешной — он комик», — важно заявил Алеша и хотел уйти, но я его вернула, заставила надеть русскую рубашку, высокие сапоги и изображать Петрушку. Он отлично стоял столбом передо мной и слушал мою декламацию Фамусова. Очень соблазнительна также была роль Скалозуба, и я с завистью слушала старшего брата Сережу, который выучил свою роль и очень хорошо басил, уткнув подбородок в низкий воротник своего гимназического мундира, как настоящий Скалозуб на сцене: «Пожар способствовал ей много к украшенью», «Дистанция огромного размера»…

Кончив монолог Фамусова, я сняла халат и надела его на Мишу, а сама преобразилась в Софью. Я была влюблена в актрису Гламу-Мещерскую, игравшую тогда Софью в Пушкинском театре. Она была красива и женственна, и я старательно подражала ее позам и интонациям несколько слащавого голоса. Вероятно, мне с моими мальчишескими замашками это плохо удавалось, потому что оба брата захохотали. «Совсем не похоже». Но их насмешки нисколько не охлаждали моего пыла. Я ждала только приезда Анюты Федоровой, моей кузины, немного старше меня, страстной театралки, — ей я представлю и Фамусова, и Чацкого, и Софью. Она одобряла меня во всех ролях и находила, что все «очень похоже». Только Молчалина я никогда не читала, так он мне был противен. Анюта защищала его. «Чем он хуже твоей Софьи?» Как! Сравнивать с Молчалиным Софью, прелестную, нежную Софью, в белом платье, с потупленными глазами — так ее представляла Глама, — разве она может быть нехорошая? «Просто дура, — отрезала Анюта, — раз она не полюбила Чацкого». Мне это не приходило в голову. Правда, почему Софья предпочла Молчалина? «Чацкий был слишком умен для нее, — продолжала Анюта, — потому пьеса и называется „Горе от ума“». Эти слова давали мне пищу для долгих размышлений. Софья не понимала Чацкого, может быть, потому она не любила его. Но разве она виновата в этом? Софья тоже была несчастлива. И Чацкий обижал ее своими приставаниями и насмешками, и она, чтобы отомстить ему, говорит всем на балу, что он сумасшедший… Я бы этого, конечно, не стала делать, я бы защищала его против всех, хотя, по правде сказать, ведь я тоже не все понимала из того, что говорил Чацкий. Я только была убеждена, что Чацкий очень умен, и все, что он говорит, — правда, и что он, конечно, лучше всех. Он герой, и за это я его любила. «И пошла бы за него замуж, а не за Молчалина», — торжествовала Анюта. «Замуж за Чацкого? Да разве герои женятся? Они любят, вот как Гамлет, Манфред, но никогда не женятся».

С Чацкого я перенесла свою любовь на Гамлета. И этой любви я не изменяла никогда. Образ обаятельного датского принца оставался единственным. Он жил в моей душе всегда близкий и живой.

Если я не совсем понимала Чацкого, то Гамлета я понимала очень хорошо. В Гамлете для меня ничего не было загадочного. Он был несчастен, потому что его никто не любил, никто ему не помогал — ни мать, ни Офелия. Будь я на месте Офелии, я бы никого не слушала — ни отца, ни королеву, не сошла бы с ума, не пела бы песен. Я помогла бы Гамлету убить дядю. И убить его было совсем не так трудно. Убить его надо было именно тогда, когда он молился и стоял на коленях спиной к Гамлету… Вот я бы всадила в спину дяди меч по самую рукоятку, а потом… Я не очень себе представляла, что было бы потом… Потом я, может быть, пошла бы вместе с Гамлетом на войну и убивала бы его врагов.

Иоанна д’Арк (Ермолова) — вот идеал! Никакой женский образ с ней не сравним.

Позже, когда нам, детям, исполнилось лет четырнадцать — пятнадцать, нас возили в Малый театр смотреть Островского. Меня всегда возмущали его героини — в «Грозе», в «Бесприданнице». Они страдают от родителей, а почему не бежали от них, почему с ними не боролись? Они томятся, страдают и… топятся. Тут опять Анюта поясняла, что они не могут бороться, что в этом их драма. Но я не верила. Всегда надо бороться. И побеждать. Ведь недаром голос с неба говорил Иоанне д’Арк:

Но в битвах я главу твою прославлю,Всех выше дев земных тебя поставлю.

На Масленицу мы не учились три дня. Я не любила эти праздники. С пятницы мы начинали за завтраком есть блины. Нам не давали больше шести маленьких тоненьких блинов, и я с большим усилием съедала четыре. Мальчики смеялись надо мной и хвастались, что могут съесть десять. Я из молодечества давилась пятым, но больше не могла. И в субботу были блины, в воскресенье — блины для гостей с зернистой икрой и большой сибирской рыбой.

Однажды нас повезли на гулянье в Подновинское, о котором нам много рассказывали наша няня и прислуга. Они очень заманчиво расписывали нам масленичного Деда, разные представления и пляски. Но, увидев в открытом балагане какие-то орущие фигуры в цветных халатах, с раскрашенными рожами и черными усищами, мы с Мишей страшно испугались, заплакали, стали проситься домой. И шум кругом: бой барабанов, стук медных тарелок, свист, ор толпы — показался мне столь ужасным, что я себе потом всегда представляла таким ад. И уж никогда больше не соглашалась туда поехать.

Прощеное воскресенье. В понедельник сразу год ломался. Великий пост. У нас в доме он чувствовался очень сильно. Унылый звон в церквах. Мать несколько раз в день ходила к церковным службам. Постная еда, ненавистный мне запах кислой капусты, постного масла. Гороховый и картофельный суп без пирожков, картофельные котлеты с черносливом, кисель из миндального молока. За чаем ни конфект, ни пирожного — сушки и большие баранки. По воскресеньям — мармелад и пряники. Я ненавидела эту еду и питалась одним хлебом и огурцами. Никакие уговоры и наказания не помогали, я не могла преодолеть своего отвращения к постному маслу. Когда я стала постарше и по собственному почину хотела пропоститься 7 недель, доктор запретил мне это, настолько заметно я в одну неделю истощилась и похудела. Когда нам стали давать постом скоромное, я сама на себя накладывала воздержание; не ела свои любимые кушанья, отказывалась от варенья и мятных пряников… Братья смеялись над «великомученицей Катериной», старшие сестры хвалили меня, и я очень была довольна собой, когда долго выдерживала такой «настоящий» пост.

Конец ознакомительного фрагмента