Анатолий Житнухин - Леонид Шебаршин. Судьба и трагедия последнего руководителя советской разведки

Марьина Роща отличалась от других окраинных районов Москвы нравами своих обитателей. Те, кто утверждает, что здесь было скопище притонов, «малин» и «хаз», в которых жили разные уголовные элементы, глубоко ошибаются — в этом отношении Марьина Роща ничем особенным не выделялась, хотя и жила зачастую по своим неписаным законам. Но это ни в коем случае не следует связывать с той особой популярностью, которую район якобы имел в преступном мире. Низкопробное «блатное творчество», которое на все лады рифмует слова «роща» и «тёща» и почему-то называется у нас сегодня шансоном, так же, как и всевозможные сплетни и домыслы, не является серьёзным свидетельством. В Марьиной Роще действительно жили несколько преступных «авторитетов», но они в основном следили за установленными в криминальных кругах порядками, соблюдением главного правила: в своём районе — не красть и не дебоширить. Но вот чтобы там лютовала какая-нибудь «Чёрная кошка» и открыто разгуливали гопстопники — такого марьинорощинцы не знали.

Очевидно, возникновение мифов, которые до последних лет были популярны среди московских обывателей, связано с первыми легендами о разбойном характере Марьиной Рощи, которые относятся… к концу XVII века. В местном подмосковном лесу и деревне Марьино тогда скрывались разбойники, промышлявшие на дорогах, ведущих в Дмитров и Сергиев Посад…

В описываемое нами время в Марьиной Роще находилось известное всем строгостью своих сотрудников 20-е отделение милиции, которым командовал человек по фамилии Раппопорт. Сейчас уже никто не помнит его имени, но зато старожилы могут рассказать, как милиция следила за соблюдением законов и в отделение всегда можно было обратиться за помощью и защитой. И «блатных» Раппопорт держал в узде, при случае мог поставить их по струнке. У продуктового магазина всегда дежурил постовой, которого по старинке называли околоточным, и если происходило что-то из ряда вон выходящее, люди бежали к нему.

Впрочем, в некоторых случаях шли и к «авторитетам», но за покровительством обращались к ним в основном местные парни, начинавшие вступать в конфликт с законом. Среди них существовало мнение, что «блатные» марьинорощинцев в обиду «чужим» не дают. Но люди постарше всё равно обходили их стороной: знали они, чем кончаются их судилища «по понятиям» и что за «услуги» в конце концов придётся расплачиваться.

Как-то «блатные» вычислили в своих рядах «стукача» и поздно вечером около газоубежища учинили над ним суд, случайными свидетелями которого оказались Лёнька и Гошка. Они видели, как на траве расселось «общество». Кто-то покуривал папиросу, кто-то поигрывал ножичком. «Стукач» стоял бледный и тощий, ему задавали вопросы, он отвечал. После каждого ответа один из «блатных» вставал и бил его. «Стукач» шлёпался на землю, при этом ноги его нелепо вскидывались вверх.

Ребята наблюдали за происходившей экзекуцией (а длилась она минут сорок) из-за угла. К счастью, никто из участников «сходки» их тогда не заметил.

Дверей в Марьиной Роще, вопреки худой славе района, никогда не запирали — все дома, все квартиры были открыты. И никто ничего не брал и не воровал. Каждый здешний обитатель был убеждён, что чужое добро счастья не приносит. (Правда, в военные годы случались и исключения, но не будем сейчас судить о людях, доведённых тогда голодом и холодом до отчаяния. Да и «гастролёры» стали чаще сюда заглядывать).

С Гошей Савицким однажды произошла такая интересная история. Как-то зимой ветром у него сорвало шапку с головы. Сколько ни бегал по закоулкам, так и не нашёл её. Мысль о том, что мать будет вынуждена покупать новую шапку, Гошку не радовала. Шапку-то она, конечно, купит, но без упрёков и подзатыльника не обойдётся.

Вечером матери, которая была не в духе, Гоша ничего не сказал, решив перенести объяснения на следующий день. А утром встал и, к великой радости, обнаружил, что шапка его лежит в коридоре. Видно, кто-то ранним утром нашёл её в снегу и, зная, кому она принадлежит, принёс Гошке прямо домой. Такой поступок считался в ту пору вполне естественным, поэтому нашедший Гошкину шапку не стал никого будить, оставил находку в коридоре и ушёл. Савицкий так и не узнал, кто его тогда так здорово выручил.

Если в самой Марьиной Роще воровства не наблюдалось — «свои» тати у себя не воровали, а «чужие» сюда не совались, — то за её пределами кражи были делом обычным. Многие местные жители, в том числе и Шебаршины с Савицкими, во время войны получили неподалёку, на Бутырском хуторе, именуемом попросту Бутыркой, участки земли под огороды. Время было голодное, и огороды были хорошим подспорьем в хозяйстве. Считалось — и это было действительно так, — что с огородом не пропадёшь. Сажали главным образом всё ту же картошку — основную еду не только московского пролетариата, но и всего простого люда на земле.

На участки навалились дружно: очистили их от камней и разного хлама, выкорчевали несколько старых пней, вскопали. Баба Дуня достала где-то немного навоза, и в начале мая картошку посадили. На огородах бывали часто — окучивали и пропалывали поднявшиеся всходы, следили, чтобы охотники до чужого не подкапывали молодые клубни. Глядя на крепкую ботву, баба Тоня Савицкая обнадёжила: картошечка вырастет неплохая. И впрямь уже в середине июля обе семьи лакомились молодой картошкой и определили место, где будут хранить будущий урожай зимой. Однако, когда настал сентябрь и пришло время сбора основного урожая, их огороды оказались выкопанными. Сделано это было ночью, буквально за несколько часов перед тем, как Шебаршины и Савицкие явились на свои участки с лопатами, вёдрами и мешками, поскольку накануне днём обе бабушки были здесь и оценивали виды на урожай. А ведь так рассчитывали на эту картошку, надеясь создать запасы на зиму и дотянуть до будущего лета!

Пережили…

Леонид Владимирович вспоминал, как трудно им тогда приходилось. На ничтожную зарплату мамы, скромной служащей домоуправления, двух ребятишек прокормить было невозможно. Выручала их в военные годы бабушка Дуня. Не покладая рук мастерила она заготовки для обуви, день и ночь из её комнаты доносился стук швейной машинки «Зингер»…

Лёня Шебаршин был старше Гоши Савицкого на два года, поэтому в школу пошёл первым. Мужская школа № 607 находилась в Лазаревском проезде. Что можно сказать об учёбе в военное время? Первым делом запомнился холод. На занятиях сидели в верхней одежде, а в сильные морозы даже замерзали чернила в чернильницах. Писали на чём придётся — на обрывках газет и старой обёрточной бумаги, на страницах пришедших в негодность книг.

Обучение было раздельным. 605-я школа, на крыше которой стояла сирена, была женской, и хотя ходили упорные слухи об объединении мужских и женских школ, дальше разговоров дело пока не пошло.