Иван Выборных - Родники мужества

Таким образом, полки генерала Потапенко, поддержанные артиллерией Юхимчука, в упорных боях остановили продвижение вражеской танковой колонны. А вскоре она была уничтожена.

А теперь хочется поведать о судьбе тех, кто остался оборонять поселок Апшуне. О них нам рассказали позднее работники политотдела подполковник И. Писарский и майор Г. Здюмаев.

...Оборону заняли десять офицеров штаба и политотдела корпуса и сто тридцать бойцов и сержантов из подразделений обеспечения. У них, как уже говорилось, не было ни артиллерии, ни достаточного количества гранат. И все-таки они смело вступили в схватку с танками врага, [125] задержав их продвижение ровно на столько, сколько потребовалось дивизиям Юхимчука и Потапенко для того, чтобы изготовиться к бою и разгромить-таки бронированную колонну.

В неравном бою у поселка Апшуне погибли не все бойцы и командиры группы. Многие из них, израсходовав боеприпасы, под покровом темноты сумели-таки вырваться из окружения и выйти к своим. А 64 человека пали на поле боя смертью храбрых.

* * *

Итак, встретив на пути к Елгаве заслон, враг, не сумев пробиться, повернул круто на север. И случилось так, что его части неожиданно вышли в тыл 346-й стрелковой дивизии. Правый фланг этого соединения вскоре оказался буквально разметанным, многие подразделения дивизии попали в окружение.

Как это могло случиться? Очень просто. Ведь полки 346-й стрелковой, как и других соединений, были расчленены на батальонные узлы сопротивления, локтевой связи между ними, о чем я говорил выше, не было. Отсутствовало и огневое взаимодействие. Это-то и позволило противнику сравнительно легко просочиться через почти незащищенные стыки и ударить по батальонным узлам сопротивления уже с тыла.

Обстановка сложилась серьезная. Но, к чести командиров попавших в окружение подразделений, они не растерялись. Заняв круговую оборону, любыми способами выходили на связь с вышестоящими штабами. И при малейшей возможности рвали кольцо окружения, соединяясь с другими ротами и батальонами.

Вскоре одна из таких объединенных групп (силой более полка) установила даже взаимодействие с дивизией генерал-майора Юхимчука. Правда, взаимодействием это можно было назвать с большой натяжкой, ведь оно осуществлялось через кольцо вражеского окружения. И все-таки оно было!

В частности, в этот отряд был направлен майор Бублий, получивший от Юхимчука задание согласовать там совместные действия, что и было сделано. А вскоре отряд с одной стороны, а дивизия Юхимчука с другой ударили по противнику, смяли его и соединились. Примерно аналогичным способом были вызволены из окружения и остальные полки и батальоны 346-й дивизии. [126]

Следовательно, враг не добился желаемого, расчлененная им дивизия снова собралась в кулак. Но трудные бои в окружении все-таки сказались на настроении бойцов и даже командиров. Я подметил это сразу, как только побывал в полках 346-й стрелковой.

Естественно, невеселое и даже, можно сказать, подавленное настроение людей меня насторожило. Ведь такого в дивизии раньше не наблюдалось. Разумеется, стал искать этому причины. Откровенные беседы с бойцами, командирами и политработниками вскоре помогли мне установить, что этих причин в общем-то две. Собеседники не скрывали своего недовольства тем, что прорыв вражеских танков оказался для них столь неожиданным.

— Плохо сработала наша разведка, — говорили они. — Ведь знай мы о прорыве заранее, смогли бы приготовить фашистам хорошую «баню». А так...

Но не только, и даже не столько этим объяснялось невеселое настроение товарищей из 346-й. Оказалось, что, как только дивизия вышла из окружения, в ее подразделения сразу же приехало несколько армейских представителей. К сожалению, свою задачу они видели не в том, чтобы подбодрить людей, а в том, чтобы... провести нечто вроде расследования. Вот и стали допытываться у бойцов, кто, по их мнению, явился виновником того, что рота, батальон попали в окружение, как вели себя в той обстановке те или иные воины. Одним словом, люди как бы заранее делились на мужественных и трусов, что, вполне понятно, приводило одних в большое смущение, других же оскорбляло до глубины души.

Бестактное отношение старших товарищей к бойцам и командирам побывавшей в беде дивизии вызывало по меньшей мере недоумение. Поэтому я счел нужным пригласить к себе ретивых «расследователей». Одновременно распорядился собрать и всех политработников, секретарей партийных организаций. Вместе мы обсудили состояние дел в соединении и пришли к заключению, что ведение подобного «дознания» среди бойцов, только что вышедших из окружения, излишне и даже нежелательно. А гостям после совещания предложил вернуться в штаб армии и доложить своим начальникам о моем решении.

В свою очередь я тут же связался по телефону с комкором и поставил его в известность о происшедшем. [127]

— Одобряю ваше решение, — сказал Иван Ильич. — Но с людьми дивизии поработать все-таки надо.

Миссан имел в виду восстановление высокого морального настроя у личного состава соединения, а также приведение в порядок внешнего вида бойцов и сержантов. Ведь многие из них в последнее время изрядно пообносились.

Хочу заметить, что инцидент с «расследованием» был исчерпан не сразу. О нем, естественно, стало известно начальнику штаба армии Я. С. Дашевскому, который, как мне потом сообщили, так докладывал командарму:

— Выборных поступил самочинно, выпроводив из корпуса работников штарма, знакомившихся с моральным состоянием личного состава.

И когда в расположение все той же 346-й стрелковой дивизии прибыл вскоре командующий фронтом генерал армии И. X. Баграмян, сердце мое екнуло. «Ну, — подумал, — сейчас начнется!» Но Иван Христофорович, понимающе взглянув на меня, совсем не сердитым голосом сказал:

— Потом поговорим обо всем, комиссар, потом. Сначала пойдем к бойцам.

Беседовал И. X. Баграмян с людьми тоже по-доброму, задушевно. О причинах окружения не расспрашивал, наоборот, рассказывал о них сам. И очень лестно отозвался о действиях воинов корпуса. «На войне и хуже бывает», — заметил он, исчерпав этой фразой весь наболевший у нас вопрос. И по лицам бойцов было видно, что они очень довольны беседой с командующим фронтом. А когда генерал армии велел даже представить к наградам отличившихся, настроение воинов еще больше поднялось.

Что же касается меня, то Иван Христофорович, прощаясь, лишь усмехнулся. Будто хотел сказать: мол, надо бы тебя пожурить, но не буду. Что было, то прошло...

А вслух, положив руку на мое плечо, высказал: