Андрей Жуков - Барон Унгерн. Даурский крестоносец или буддист с мечом

… Красный цвет преобладал на столичных улицах теперь уже бывшей Российской империи. Самое удивительное заключалось в том, что красными бантами украшали себя не только солдаты, матросы, рабочие, студенты, курсистки и извозчики, то есть движущая сила, своеобразное «пушечное мясо» революции. Красные ленты развевались на элегантных экипажах лучших людей аристократического Петербурга — Петрограда. Многие офицеры и генералы — завсегдатаи петербургских салонов — не побрезговали украсить свои форменные шинели модным революционным цветом. Красный бант нацепил на свой мундир морского офицера даже двоюродный брат свергнутого императора — Кирилл Владимирович. 9 марта 1917 года он совершенно добровольно, не подвергаясь никакому давлению, откажется от прав на российский престол и присоединится к акту великого князя Михаила Александровича: «Относительно прав наших, и в частности моего, на престолонаследие, горячо любя свою Родину, я всецело присоединяюсь к тем мыслям, которые выражены в акте отказа великого князя Михаила Александровича».

Примеру «революционного великого князя», как называла Кирилла Владимировича вся левая и демократическая печать тех дней, последовали многие высшие армейские чины. Барон Врангель, прибывший в середине марта с фронта в Петроград, позже с ужасом вспоминал об увиденном: «… я встретил одного из лиц свиты государя, тоже украсившего себя красным бантом; вензеля были спороты с погон; я не мог не выразить ему моего недоумения увидеть его в этом виде. Он явно был смущен и пытался отшучиваться: «Что поделать, я только одет по форме — это новая форма одежды…» Общей трусостью, малодушием и раболепием перед новыми властителями многие перестарались…

Эта трусливость и раболепие русского общества ярко сказались в первые дни смуты, и не только солдаты, младшие офицеры и мелкие чиновники, но и ближайшие к государю лица, и сами члены Императорской фамилии были тому примером. С первых же часов опасности государь был оставлен всеми. В ужасные часы, пережитые императрицей и царскими детьми в Царском, никто из близких к царской семье лиц не поспешил к ним на помощь».

Положение в Уссурийской конной дивизии, где нес воинскую службу барон Р. Ф. Унгерн, было отражением всех тех противоречий, что раздирали личный состав воюющей армии после февральских событий 1917 года. В конце 1916 года дивизия была отведена с фронта и расквартирована в Бессарабии. На нее возлагалась задача по охране железнодорожных узлов и сооружений, а также по поимке дезертиров, бежавших с фронта. Штаб дивизии располагался в окрестностях Кишинева. Обстановку среди личного состава дивизии, сложившуюся после отречений государя и великого князя Михаила Александровича, замечательно передает в своих «Записках» барон П. Н. Врангель, принявший к тому времени командование 1 — й бригадой Уссурийской конной дивизии: «Первые впечатления можно охарактеризовать одним словом: недоумение. Неожиданность ошеломила всех. Офицеры и солдаты были озадачены и подавлены. Первые дни даже разговоров было сравнительно мало, люди притихли, старались понять и разобраться в самих себе. Лишь в некоторых группах солдатской и чиновничьей интеллигенции… ликовали. Персонал передовой летучки, в которой, между прочим, находилась моя жена, в день объявления манифеста устроил на радостях ужин; жена, отказавшаяся в нем участвовать, невольно через перегородку слышала большую часть ночи смех, возбужденные речи и пение».

Командир Уссурийской дивизии, отличный боевой генерал А. М. Крымов, ранее входивший в круг высших офицеров и «общественных деятелей», готовивших дворцовый переворот, в первые революционные дни относился к происходящему с нескрываемым одобрением: «Было бы хуже, — говорил Крымов Врангелю, — если бы все произошло после войны, а особенно во время демобилизации… Тогда армия бы разбежалась с оружием в руках и стала бы сама наводить порядки…» Ввязавшийся в политические интриги Крымов не осознавал, что, когда из здания Российской империи с треском выломана главная скрепа, его обрушения уже не остановят никакие подпорки из самоуверенных генералов и облеченных «народным доверием» политиков. Не пришлось долго ждать ни «наведения новых революционных порядков» в армии, ни «разбегания» — дезертирства с фронта сотен тысяч солдат.

Огромную роль в разложении армии и превращении ее в революционный сброд сыграл знаменитый Приказ № 1, принятый Петроградским советом 1 марта 1917 года. Действие этого пресловутого приказа было распространено на все части русской армии. Приказ № 1 фактически ликвидировал в армейских частях единоначалие и поставил офицерский корпус в унизительное и уязвимое положение. Все решения командиров, в том числе и чисто военного характера, подлежали утверждению солдатскими комитетами; личное оружие должно было находиться под контролем этих комитетов и ни в коем случае не выдаваться офицерам. Приказ провозглашал равенство солдат и офицеров вне службы и строя, отменял обращения к офицерам и генералам «Ваше благородие» и «Ваше превосходительство». Более безумного приказа для воюющей армии трудно себе представить. Плоды «революционного творчества масс» явились незамедлительно: армия, и в особенности ее ядро — армейская пехота, — стали немедленно разлагаться.

Кавалерийские и казачьи части в силу своего традиционно более высокого корпоративного духа поддавались революционному влиянию гораздо меньше остальных частей. Авторитет офицера среди рядовых казаков и кавалеристов был более высоким, нежели в пехоте, и это до какого-то времени удерживало казачество и кавалерию от всеобщего разложения и распада. Будущий белый атаман А. Г. Шкуро, воевавший во время Первой мировой войны в тех же местах, что и барон Унгерн, вспоминал позже об усилиях верных долгу и присяге казачьих офицеров сохранить хотя бы какую-нибудь видимость порядка: «По улицам Кишинева ходили толпы разнузданных солдат, останавливавших и оскорблявших офицеров. Желая оберечь своих казаков от заразы, мы, офицеры, стали проводить все наши досуги среди них, стараясь привить им критическое отношение к крайним лозунгам, проповедовавшимся неизвестно откуда налетевшими агитаторами, а также внушить необходимость доведения борьбы до победного конца.

Казаки держались крепко, но я чувствовал, что дальнейшее пребывание тут небезопасно, ибо брожение в пехоте приняло такой масштаб, что она производила впечатление совершенно небоеспособной. С другой стороны, отношения между пехотой и казаками, получившими прозвище «контрреволюционеров», приняли столь напряженный характер, что можно было ежеминутно опасаться вспышки вооруженной междоусобицы».