Алексей Свирский - История моей жизни

Торговцу мой крик нравится, и мы тут же заключаем условие: десять копеек в день, хозяйские харчи всухомятку и ночлег.

Три дня колокольчиком заливаюсь я по Базарной улице, а на четвертый, когда вместо голоса из зева моего вырывается не крик, а шипенье гусака, хозяин отсчитывает мне тридцать копеек и говорит:

— Придешь, когда голос вернется.

Лихо живу я день на собственные средства и ночь провожу в ночлежке.

А потом снова старое. И опять я ласковым щенком заглядываю людям в глаза и жалобно спрашиваю:

— Не надо ли вам мальчика?

Но чем жалобнее спрашиваю, тем круче отворачиваются люди.

Тогда я начинаю улыбаться.

Вечереет. Тени от домов вытягиваются и темнят улицу. В далекой вышине ласточки строчат черные узоры по синему небу.

Толкучка на базаре расходится, а я еще ничего не ел, всем улыбаюсь и не знаю, где буду ночевать.

Не люблю спать без крыши. А хуже всего — нет у меня товарища. Одному ничего не сделать. Вон старая еврейка предлагает остаток пирога. Я их очень люблю.

Будь у меня товарищ, угостились бы за милую душу.

Один заговорил бы торговке зубы, а другой слимонил бы пару горячих и… пойди догони нас!..

— Не надо ли вам мальчика? — обращаюсь к одному прохожему, нагруженному большим ситным хлебом, бумажными свертками, самоварной трубой и пачкой разноцветной бумаги. Из одного свертка сыплется не то сахар, не то соль. Человек останавливается, тяжело дышит. Глаза наши сталкиваются. Я изо всех сил улыбаюсь, и сердце замирает в последней надежде. Человек устал. Ему жарко.

Светлыми шариками скатывается пот от висков к подбородку.

Темные глаза из-под лохматых бровей уткнулись в меня, верхняя губа вместе с седеющими усами приподнимается, и сквозь белые крепкие зубы процеживается:

— Нам нужна малцык… Мы — греки… Сахарным миндалем торгуем… Бери хлебуска… Тасцы…

Обеими руками хватаю десятифунтовый каравай, я мы трогаемся.

Хлеб оказывается свежим, и хотя на улице жарко и душно, но еще ни одна: мать так крепко и нежно не прижимала к груди младенца, как я — эту теплую булку с румяной корочкой.

Люблю, когда корочка хрустит на зубах!

На другой день рано утром мой новый хозяин ставит меня на соборную площадь и велит продавать жареный миндаль, залитый сиропом.

Товар замечательный. Будь я богат, весь лоток откупил бы.

На лотке лежит мой товар в маленьких бумажных фунтиках.

Штука — пять копеек. По-моему, не дорого.

На ногах у меня дамские ботинки на кривых, но высоких каблучках. Хозяин дал для приличия. На шее у меня висит кисетик для денег. Сегодня на заре гуляла над городом гроза, а сейчас, вымытый ливнем, он смеется звонким смехом. На голубом небе ни одной пылинки. Солнце усердно сушит влажные мостовые, а горячие лучи допивают последние лужи.

Ко мне подходит женщина с маленькой девочкой. Я настораживаюсь и стараюсь первую покупательницу задобрить улыбкой.

— Какой тебе нравится? — спрашивает мать у ребенка.

Живая кукла из-под большой соломенной шляпы круглит на меня голубые глаза и пальчиком указывает на розовый фунтик.

— Можно… можно?

— Сию минуту…

Я так стараюсь, что чуть не опрокидываю лоток, лежащий на зыбких легковесных козлах.

Покупательница уплачивает пятак и удаляется с девочкой.

Я смотрю ей вслед с уважением и благодарностью.

На монету трижды плюю, для счастья, и прячу в кисетик.

Народу много, время идет, а никто ко мне не подходит.

Стоять на дамских, да еще искривленных каблучках не очень весело. Уж я для легкости пробую вперемежку то на одной ноге постоять, то на другой, скуки ради прыгаю через каменную тумбочку ограды, потом мне есть хочется!.. А люди проходят мимо — и хоть бы кто взглянул на мой товар!

Тут я вспоминаю, что у меня имеется выручка и что я могу сам купить для себя фунтик миндаля.

Вытаскиваю из кисетика пятак, кладу его на лоток, выбираю самый, на мой взгляд, большой фунтик, монету опускаю обратно в кисет, а в рот отправляю сладкое зерно.

Но не успеваю я зубами расколоть миндаль, как чорт приносит откуда-то двух мальчишек, запыленных, обшарпанных, босоногих и грязных.

— Выплюнь: хозяин идет… — кричит один из них и заливается звонким смехом.

Стыд жжет мое лицо. Разгрызенный миндаль прячу за щеку.

Видя мою растерянность, мальчишки быстро наглеют и вплотную подходят к лотку.

— Дай и нам, мы никому не скажем…

— Скажи… я не боюсь: на свои деньги покупаю…

— Рано же у тебя деньги завелись!..

Вдруг прибегает третий мальчуган, совсем маленький, с черной собачьей мордочкой, подвижной, задористый и весь озорной.

— Что здесь такое?.. Где скандал?.. Почему скандал?.. За что скандал?..

Он сыплет словами, морщит лицо, вращает глазами и явно поднимает меня насмех.

Пахнет дракой, мне становится жарко…

— Уходите!.. Уходите, говорю вам! — кричу я, стараясь казаться страшным.

В ответ раздается дружный смех.

У меня что-то сжимается подложечкой… Начинаю трусить. А все потому, что не знаю, как здесь, в Одессе, дерутся! Будь это в Житомире, — я бы показал им, на каком месте яблоки цветут…

— Уходите! — кричу я на всю площадь и скрежещу зубами.

— Ты брось в нас миндалем, мы испугаемся и убежим! — говорит старший из троих и оскорбительно смеется.

— Ой, не бросай — убьешь! — кричит самый маленький и, разбежавшись, падает к моим ногам, да так ловко, что я лечу через него прямо на лоток.

И вся моя лавочка разваливается.

Рассыпанные фунтики с миндалем валяются в дождевой лужице.

Погиб товар… Хозяин убьет… С отчаяния бросаюсь в бегство…

В затуманенных слезами глазах мелькают дома, люди, тарахтят колеса, звенят каменные мостовые… Я мчусь по широким одесским тротуарам, бегу по аллеям из акаций, обгоняю разряженную толпу мужчин и женщин, бессильной злобой обдаю сытые рожи разгуливающих одесситов, плачу, без слез, глотаю горькую обиду и… вдруг останавливаюсь на бульваре, мгновенно зачарованный: я впервые вижу море…

Я сразу догадываюсь, что это не река и не озеро, а настоящее море, живое, глотающее золотые слитки солнца, и без другого берега.

Теперь я знаю, что с этого синего моря начинается каждая сказка.

Но одного я не знаю: что здесь я роняю свое детство и вхожу в жизнь, еще более огромную и более опасную, чем это море.

Часть вторая

1. Море

Нас трое: солнце, море и я. На этом сверкающем просторе я занимаю такое крохотное место, что реющим надо мною белокрылым птицам я кажусь черной ракушкой, выброшенной на желтый песок.