Эндре Мурани-Ковач - Флорентийский волшебник

– Ну что, слушает еще ваш миланец музыку?

– Кто, синьор Лодовико? Что за чушь вы говорите! Он еще весной покинул Пизу. Неужели вы не слыхали? Теперь он правит Миланом. А канцлера обезвредил.

– Правит Миланом, говорите?! Значит, Лодовико и есть герцог Сфорца?

– Будет вам. Неужто вы не знали, что это был он? Синьор Лодовико Сфорца. По прозвищу Моро, Мавр, то есть.

Да, Леонардо на самом деле не знал этого. И сейчас, как нечто невероятное, вспоминал свою долгую с ним беседу, восстанавливал в памяти черты лица тогдашнего изгнанника.

В окно упорно стучал дождь.

Да, не мешало бы побывать в Милане…

Осенний дождь – стойкий противник. Он может разогнать даже целую армию. Победители Колле охотно приняли предложение Лоренцо Медичи заключить перемирие на три месяца. А ведь синьор Лоренцо знал, что за перемирием последует мир, более того, коалиция. Деньгами многого можно добиться: например, изменить настроение неаполитанского короля, сбавить воинственный пыл урбинского герцога, утолить жажду мести папы. Но жажду мести Лоренцо Медичи ничем не утолить, и от нее никуда не денешься.

Золото дома Медичи и рука синьора Лоренцо настигнут любого на любом расстоянии. Убийца Бандини исчез, но не бесследно. В своем безумном от страха бегство он нет-нет, да появлялся то в одном, то в другом уголке Италии. Но повсюду чувствовал над головой угрозу смерти.

В ушах его все еще гудели, выли губительные колокола флорентийского собора. Но еще страшней было просыпаться ночью от кошмара: «Palle! Palle!»

Не было Бандини покоя на итальянской земле. Ему с трудом удалось пробраться на турецкую территорию. Он прибыл в Константинополь под высочайшее покровительство Порты.

Но и это не помогло ему. Перед золотом Медичи раскрываются все двери. Оно оказало должное действие и на Мохаммеда II. Султан велел арестовать и в кандалах передать Бандини людям Медичи.

Флорентийское правосудие тоже не медлило. 20 декабря 1479 года наемный убийца-неаполитанец был казнен и повешен на окне палаццо Капитано.

Унылым, серым днем продрогший Леонардо, вместе с несколькими товарищами по цеху, тоже находился в толпе на площади. Когда безжизненное тело повисло на веревке, он наскоро сделал с него набросок.

– Каким безобидным кажется он в таком виде! – заметил Леонардо соседу.

То был Сандро Боттичелли. Они уже давно не встречались.

Сандро не проявлял ни малейшего желания возобновлять дружеские отношения с преяшим коллегой.

Более того, на другой же день синьор Лоренцо снова услыхал о мессере Леонардо нечто такое, что отнюдь не пришлось ему по вкусу.

– Но ведь это же ангел! – добродушно засмеялся находившийся при разговоре Полициано.

– Да, но и среди ангелов бывают восставшие, – проворчал властитель Флоренции.

– Лоренцо Великолепный уж как скажет, так не в бровь, а в глаз! – склонив голову перед своим могущественным владыкой, сказал придворный поэт.

Глава седьмая

Поющий череп

Бывают дни, иногда недели, даже месяцы, когда человеку все кажется безотрадным, жизнь выглядит бессмысленной, почти невыносимой, а будущее или малейшую надежду на пего словно обволакивают тяжелые завесы тумана.

Так непонятная, неведомо откуда взявшаяся тоска сжала в своих тисках Леонардо. Порою ему казалось, что он совсем утратил веру в свое дарование, в призвание художника. Правда, в такие минуты достаточно было перелистать заготовленные для большого алтарного образа эскизы или встать перед начатой уже картиной «Поклонение волхвов», как ему становилось ясно: причина хандры не здесь. Ведь теперь уже можно с уверенностью сказать, что его постоянные поиски, продумывание всех деталей непременно дают свои плоды: эта новая его картина будет несравненной.

И тем не менее, он прервал работу и взялся за другую картину. Она была полной противоположностью «Поклонению волхвов», где, несмотря на эскизность, зрителя захватывало движение, стоящие на коленях, преклоняющиеся, ликующие и терзающиеся сомнениями фигуры вокруг обаятельной мадонны и ее божественного младенца, динамика приближающихся и удаляющихся пешеходов, верховых, где люди и животные были полны жизни, все двигалось и вещало о счастье, приключении и чуде. И вдруг Леонардо на кое-как подготовленной деревянной доске изобразил лишь одного-единственного человека, Иеронима, сидящего перед мрачным входом в пещеру под недоверчивым, вернее, грозным взглядом льва. Изображая самоистязающегсся отшельника, художник как бы создавал образ безнадежности, безотрадности жизни.

Но однажды вечером Леонардо сорвал доску с мольберта и швырнул в угол. Нет, он не хочет больше видеть этого старца!

Может быть, его терзает мысль о старости? Но об этом смешно даже думать! Ему нет еще и тридцати, он полон сил, задора, он и теперь, порою подстрекаемый веселыми друзьями, окружившими его, возьмет подкову у кузнеца, чтобы сломать ее…

Леонардо недоумевал: что выбило его из колеи? Тоска по ушедшим из жизни близким?

Его жизненный путь сопровождала память о стольких утраченных им дорогих людях. Вот кротко улыбающаяся Альбиера. Держа его в материнских объятиях, она с такой любовью поглаживает его по голове… Или дед Антонио, который, подобно превратившемуся в скалу великану, заслоняет собой дорогу, ведущую назад, в детство. Или похороненные одна за другой жены отца. После потери третьей жены сэр Пьеро, правда, недолго отдавал дань скорби, он вскоре женился вновь – будучи в возрасте пятидесяти четырех лет ввел в свой дом совсем молоденькую девушку, Лукрецию, дочь Джулиельмо Кортеджиани. Довольно моложавый еще сэр Пьеро был предприимчив и энергичен не только в личных делах, но и на поприще нотариуса. Два года назад он поселился в более просторном доме по улице Гибеллинов, и клиенты в длинной очереди простаивали перед дверями его конторы.

Между прочим, как раз в день четвертой свадьбы отца Леонардо вручили короткое письмо из Отранто. «Занявшие город турки были разгромлены с помощью венгерского войска», – сообщал своему флорентийскому другу подпоручик Габор, доблестно сражавшийся плечом к плечу с Балажем Мадяром. Он писал еще и о том, что бронзовый рельеф лошадки король Матяш выменял у него на целый табун резвых, породистых лошадей. Леонардо может гордиться: его произведение украшает ныне лучшую залу Вишеградского дворца. Подпоручик Габор писал еще – разумеется, рукой известного читателю монаха Матэ, которому, по-видимому, немало трудов стоили эти строки, – что, возможно, ему в скором времени удастся побывать во Флоренции, где в мастерской мессера Леонардо он надеется найти какой-нибудь шедевр, который повезет домой для Матяша Корвина.