Туре Гамсун - Спустя вечность

Агент «Пчелки» разъезжал по усадьбам, разбросанным по обеим берегам Бегны, оставлял рекламные проспекты и бланки заказов на приобретение машины. У сапожника Ульсена он заказал башмаки по своей ноге. Говорили, сорок седьмого размера, не меньше.

Каждую субботу он посещал танцы в клубе, привлекая к себе всеобщее внимание, быстро прослыл дамским угодником и потому парни награждали его завистливыми косыми взглядами. Мы с Асбьёрном веселились, наблюдая, как он кружил девушек в вальсе и заставлял гармониста Мюре играть танго и фокстрот «Девушка, расскажи мне сказку».

Асбьёрн быстро раскусил этого агента, у него были свои источники, и он знал, что до сих пор агент не продал ни единой машины. Через несколько дней он съехал из пансионата Магнхильд Бё и поселился у одной женщины в Сёрскуген, которая сдавала комнаты и имела дочку на выданье. Там он жил по-королевски, насколько было возможно жить по-королевски в крестьянской усадьбе в Сёрскуген. Хозяйка подавала ему и дочери кофе в постель. Мы с Асбьёрном были в восхищении от этого городского прохвоста, но нисколько не удивились, когда в один прекрасный день он вместе со своим велосипедом и чемоданами умчался на поезде, идущем в Осло. Сапожник Ульсен остался с парой огромных башмаков, которые никому не мог продать, но едва ли только он пострадал от этого шарлатана.

Веселье, серьезность, чудесные солнечные дни пасхальных каникул, товарищи, радости и печали первых неспокойных дней начала юности. Я никогда не забуду мои последние беспечные годы в Эурдале.

Раза два я проезжал там потом. Во время войны бои шли по всей долине Бегны, дома и усадьбы горели. Когда я в последний раз ехал по восстановленному Эурдалу, там все так изменилось, что я ничего не мог узнать. Эрик Фрюденлюнд тихо и незаметно скончался во время войны, мы узнали об этом лишь много времени спустя. Старая швейцарская вилла с почтовой конторой, которая была моим домом три школьных года, больше не существовала.

Я зашел в лавку Отто Дисерюда и встретил там своего прежнего друга Андреаса. Когда-то на его машине я в восемнадцать лет получил сертификат или, как теперь говорят, водительские права. Тогда это было просто. Ты садился с кем-то, кто умел водить машину, трогал с места, проезжал примерно километр, останавливался и выходил. Никаких вопросов по правилам движения — нужно было только быть внимательным и ехать с правой стороны дороги — и права были у тебя в кармане.

Я спросил Андреаса:

— Узнаешь меня?

— Нет, но что-то очень знакомое…

Я назвал себя, и он расплылся в улыбке. Последний раз мы виделись двадцать пять лет назад. Он пригласил меня в лавку выпить виски. Мы немного поболтали. Потом простились, и больше я его никогда не видел.

Поэта Нурдала Грига я впервые увидел осенью 1930 года. Это был очень симпатичный молодой человек, высокий, красивый и совсем не похожий на своего старшего брата Харалда, толстого и приземистого. Нурдал поселился недалеко от Лиллесанна и приехал к нам в гости. Той же осенью, только немного позже, он приезжал еще несколько раз, уже вместе с братом.

Отец, что явствует из многих его писем, плохо себя чувствовал, и ему предстояла операция по тем временам достаточно серьезная. Но он не говорил о ней, — он вообще при неприятностях проявлял больше выдержки, чем при успехе. К Нурдалу, не скрывавшему своего восхищения писателем, который во многом повлиял на все его поколение, отец отнесся очень дружески.

«Август» уже вышел и был восторженно встречен критикой. Отец давно перестал читать всякие отзывы и рецензии на свои произведения, но из-за болезни, которая могла оказаться для него роковой, он не остался бесчувственным к похвалам молодого Грига и его брата.

Отец писал Харалду Григу 13.7.1930: «Большое спасибо за титульный лист (он красивый и не бьет в глаза) и за Ваше письмо, которое меня весьма порадовало. Поверьте, мне очень дорого Ваше мнение, и хотя оно, конечно, слишком дружеское, тем не менее, доля истины в нем все-таки есть. Вы так подбодрили меня, что я работаю эти дни в два раза больше… Я сейчас ничего не знаю, кроме работы…»

Несколько лет назад Нурдал стал коммунистом, побывал в Москве и там укрепился в своей вере. Или наоборот? Ищущий человек постоянно говорит, пишет и пытается понять, что подсказывает ему сердце. В том, что Нурдала Грига не всегда можно было понять, виноват он сам. И он никогда не был правоверным и послушным коммунистом, если сам неожиданно отказался от их программы.

Григ защищал перед русскими коллегами писателя и крестьянина Кнута Гамсуна, убеждая их, что кулак Гамсун не так важен, как Гамсун писатель. В 1934 году он привез из Москвы красиво расписанную черную лакированную шкатулку с дарственной надписью от Советского Союза писателей: «Великому Кнуту Гамсуну, который считает, что в коммунистической России не могут создавать произведений искусств».

Отец поблагодарил за подарок и ответил вежливо и искренне, что, посмотрев на шкатулку, он уже не сомневается в этом. Но вообще-то в России создавались великие произведения искусства еще и до коммунизма. Это письмо Нурдал Григ должен был переслать своим друзьям в Москву.

Потом я видел его всего один раз во время войны в 1939 году — в приемной издательства «Гюлдендал». Он был там вместе с Нильсом Ли и во время «дела Осецкого» темпераментно выступал против отца. Как известно, мнения на этот счет были не однозначны. Мы поговорили с ним, он знал, что мама как раз сейчас находится в Германии по литературным делам, и спросил, не знаю ли я что-нибудь о настроениях в Германии. Я ответил, что восторгов по поводу войны там не наблюдается, и он как будто был удовлетворен моим ответом.

На Рождество 1981 года я получил из «Гюлдендала» книгу{77}, где было сорок шесть писем от Нурдала Грига к Нильсу Ли с предисловием Брикта Йенсена. Резкие, часто насмешливые, а некоторые даже оскорбительные высказывания о коллегах перемежались рассказом о личных трудностях. Все письма были весьма откровенны и свидетельствовали о долгой дружбе с Нильсом Ли.

В этом сборнике я нашел письмо, написанное осенью 1930 года, как раз в то время, когда он приезжал к нам в Нёрхолм, и которое он, очевидно, послал Ли вскоре после этого визита. Содержание этого письма удивило меня:

«…Да, так как тебе нравится Гамсун? Я написал Харалду, что у меня создалось впечатление, будто писатель, обладающий таким точным взглядом и ясностью ума, на всякий случай еще раз переписал „Скитальцев“, я никогда не читал более ехидной и равнодушной книги, чем „Август“. Но восторг единодушен: „она похожа на плаванье по сверкающему утреннему морю под высокими звездами“. Слышал ли ты когда-нибудь что-либо подобное?