Николай Егоров - Каменный Пояс, 1980

После похорон Жоры Николаева и после поминок никто не захотел идти наверх, все спустились вниз, во Фрунзе: это разрешается, был пересменок. Каждому хотелось окунуться в беззаботную толчею и сумятицу восточного города, забыться… С перевалочной базы я пошел на междугородный телефон и заказал разговор с домом. Квартира не ответила. Позвонил в институт. Там сказали: «Прудникова уехала по путевке к морю. Писем пока не было». Я оставил адрес, попрощался на перевалке с парнями и через два часа на такси вернулся в лагерь.

Поднялся в коттедж, зашел в свою комнату, упал на кровать. Ощущая какое-то скрытое беспокойство, похожее на тоску, долго и бесцельно смотрел в потолок. Я не знаю, что было тому причиной: нелепая смерть Жоры Николаева, предчувствия Захарова или мои собственные предчувствия надвигающейся беды — не знаю! — но что-то было. Я знал, что в таких случаях надо просто хорошенько выспаться — и все пройдет. Хотел раздеться, лечь в постель, но в коридоре послышались шаги, в дверь тихо постучали.

— Открыто. Входите!

— Здравствуйте, Валентин Сергеевич! Наконец-то я вас нашла.

В джинсах, в легкой короткой блузке, тонкая золотая цепочка на шее, веселые, озорные глаза — на пороге стояла Наташка Лихачева, новичок моего отделения гор прошлого лета.

— Здравствуй, милый друг.

Она решительно шагнула мне навстречу, секунду-другую мы стояли молча, разглядывали друг друга, потом обнялись. Она откинулась, посмотрела мне в глаза.

— Значит, вы меня не забыли, наш милый инструктор. Спасибо! — освободилась от моих рук, присела на край кровати. — Что молчите, Валентин Сергеевич? Присаживайтесь рядом, не стесняйтесь… А вы успели обгореть! Это вам идет. Хорошее солнце было на леднике?.. А я вас таким и запомнила: чуточку обгоревшим, грустным и красивым. Помните, как мы прощались в аэропорту прошлым летом? Я тогда все четыре часа до Москвы проревела. Думала, не увижу вас больше. Почему же вы не ответили на мое письмо?.. Что же вы молчите, милый инструктор, скажите что-нибудь, наконец?

— Почему «инструктор», почему «вы»! Почему не просто — Ва-лен-тин?

— Я так привыкла, Валентин. Не обижайтесь, ладно? — она грустно вздохнула. — Вот объяснилась вам в любви, и на душе стало легче. Вы, правда, меня не забыли?

— Ты чудо, Наташка!

Она будто и не обратила внимания на мои слова. Огляделась. Увидела гитару, чуть коснулась рукой струн, сказала:

— Ах, как я давно не слышала этой, гитары, Валентин, — целую вечность! Да и вас тоже… Что нового в ваших песнях? Вы обещали написать одну из них для меня. Помните?

— Помню. Но какой из меня поэт?

— Не скромничайте: я знаю — вы не Евтушенко, но ведь и я не Белла Ахмадуллина. Помните, вы говорили: «Исполнить романс под гитару — это теперь могут все. А вот написать свою песню — это гораздо труднее. Это труднее, чем километровая стена по пятерке Б!» Или забыли?

— Я не думал, что ты найдешь меня, поэтому, когда было тоскливо, сидел на камушке и сочинял. И ты сиди тихо, не шевелись, смотри мне в глаза. Я все помню, Наташка!

Подари мне летний вечер, горы, снег и тишину.В скал сверкающий подсвечник вставь веселую луну.И меня заставь поверить в приближенье перемен,В одарение доверьем, красоту и лунный плен,В вечный зов стены отвесной, в клич отчаянных ребят,В нежность рук, гитару, песни, в сотворение тебя.Ты явись — невесть откуда! — через звездное жнивьеКак немыслимое чудо, как спасение мое…

С минуту она молчала. Казалось, рассматривала свои руки, сложенные на коленях. Глаз я ее не видел. Потом сказала:

— Получила диплом врача. Анестезиолог и реаниматор. Шесть лет муки позади. А впереди еще три года. В декабре поступаю в аспирантуру… Не теряю надежды быть врачом какой-нибудь из ваших памирских экспедиций. Хочется увидеть эту загадочную страну, мужественных парней — тигров снегов — и, может быть, понять, наконец, почему меня тянет в горы… Кроме этого, вопросы гипоксии, адаптации к ней, акклиматизации еще до конца не разработаны. Если поможете, возьму аппаратуру, начнем работать вместе. Хочется помочь всем вам облегчить муки высоты… Только я сама ходить еще совсем не умею. Приехала выполнить третий разряд по альпинизму. Возьмете меня в свое отделение? Вы в этой смене с новичками или со значкистами?

— Со значкистами… Поставить чай?

— Спасибо! Я приду к вам, милый инструктор, когда устроюсь и приму душ. Ладно?.. Мы будем с вами пить чай — и говорить, говорить, говорить.

Она исчезла за дверью. Мелькнул кантик загорелой спины, остался в комнате не знакомый мне легкий запах духов. Щемительное чувство освобождения от тягостного состояния души вдруг овладело мною, и я облегченно вздохнул. Еще четверть часа назад все было похоже на кусок маршрута, когда не идется ни влево ни вправо: посмотришь вниз, толкнешь ногою камушек, — а он летит прямо на ледник беззвучно и долго, посмотришь наверх — нависание, гладкая стенка и ни одной трещины, куда бы можно было замолотить крюк. А вот когда выберешься из этого заколдованного угла и увидишь — дальше идется! — жизнь снова кажется прекрасной, даже если до твоего последнего мгновения остается каких-нибудь… Так было и со мной в те минуты, а что будет потом — я не знал, не мог знать.

Через распахнутое окно я видел, как она полубежала-полушла к столику дежурного по лагерю, как что-то сказала ему весело, как подхватила с земли рюкзак и как какой-то парень, высокий, статный, черноволосый, остановил ее, принял рюкзак, взял ее под руку и повел к коттеджам, где по традиции каждую смену селят участников — разрядников и значкистов «Альпинист СССР». Я не знал ни имени, ни фамилии этого парня, но обратил на него внимание полчаса назад — он нетерпеливо ждал автобус из Фрунзе, он кого-то встречал. И теперь я понимаю — кого…

— Вячеслав Петрович, протоколы происшествия я читать не буду: это слишком мучительно для меня и ничего нового мне уже на даст. Я не хотела копаться в причинах, но после разговора с Виктором Ивановичем у меня почему-то возникло такое желание. Если считать, что смыслом жизни для человека является работа, то там у Валентина все было, как нельзя лучше. Дома у него, в семье, все было, что называется, полной чашей, — искать причины и там нет нужды. Обстановка в лагере, несмотря на гибель Жоры Николаева в первой смене, куда как более жизнерадостная — Валентина здесь любили. Что же тогда, Вячеслав Петрович?.. Может быть, он был нездоров перед восхождением, но из чувства долга перед своими участниками решил все-таки пойти на маршрут. А участница из его отделения и врач, Наталья Лихачева, помогла ему скрыть это?