Георгий Гачев - Как я преподавал в Америке

Да, потешили себя интеллигенты в эти года, ругая государство, партию и историю. И все это — тешенье себя в своей значительности, но совсем не ответственность положительно строящих деятелей.

И факт: «крестьянин» корма-еды производить не будет, если его не заставят так или иначе. С барщины — да на рынок? — не тот опыт и психология. Надо постепенно: на оброк переводить. А буржуазию выращивать — из партаппаратчиков, что все же активны и практичны, хватка деловая и уже опыт власти, и накопленные капиталы — без пустых перетряхиваний в другие руки того же решета — пошли бы: в дело. А так — у них отберут, а схватят — еще худшие, мошенники… Не производители (как все заводчики и аппаратчики), а перепродающие все то же самое мизерное «богатство» производства.

Так что будет голод и вымирание горожан и интеллигентов — и это именно нас, с семьей. Потому доллары, что тут заработаю, — не тут оставлять, чтобы рост в год давали еще 500, как Димка советует: на его книжку положить, а когда нам нужно будет — перешлет. Нет, именно сейчас нам будет нужно — чтобы не сдохнуть, перетянуть год-два…

Вот тебе и культурология и твои интеллектуальные игры и национальные космоса! Тут на жизнь-смерть ставка…

И чую безнравственность счастливой жизни тут — их. То-то они так выебываются, Юз особенно, доказывая наш «мазохизм» и идиотизм «культа страданий». Бесит Федоров и память предков.

— Предки — во мне! — настаивает Юз. — Вот в руке моей, в ее клетках; они мною живы — и все!

Значит, ради того, чтобы он жил и наслаждался, они жили и умерли.

Почитаю-ка Платона «Федон». На Элладу настраиваться надо.

Плебс ты жалкий!

23. Х.91. Ну, благословляй течение дней — ибо близит к любименьким и к своей тарелке. А тут не к своей все присоседиваюсь — и нелеп.

Конечно, и к смерти близит это течение. Но чуешь — ближайшее.

А раз ближайшее, то отчего бы не вникать в сиюминутное благо? Что ты с утра здоров, зарядку сделал, под душем стоял, ел. Сидишь у окна при солнечной погоде снаружи. Звучит-мурлычет какая-то классика XVIII века.

Однако сиротливое чувство у меня от посещения Лосевых в Дартмуте — к ним. И почему? Не понятно. Ведь так хорошо устроены в своем доме-имении двухэтажном с садом, на берегу реки. Оба хорошо зарабатывают, дети устроены; машины… Себя бы тебе жалеть, а не их. Ездит по конференциям по всему мира, а ты — нет.

И все же — островок русскости в Гэмпшире, в Новой Англии, на севере…

И что за «русскость», когда он — еврей, она — русская?

И куда ты возвращаешься? По радио: Украина отделяется, забирает армию на ее территории, Черное море и Черноморский флот…

Так что просто сиротство людского жребия — и своего — в них тебе предстало, отразилось. То же и Юз: хорохорится тут и уговаривает себя, как он счастлив… Но как держатся за свой круг — среди кружков других маленьких! И тут уж не задень — его Бродского, например. Да и друг другу надо лишь хорошее говорить и ласкать. Ибо узок круг — не плюй в свой колодец…

С другой стороны, все — под Богом. И здесь Он не дальше, а ближе даже, чем в родном Космосе, что перенимает на себя любовь и отчего, в близкодействии блага и родности, — язычество усиливается, заземленность — от Дуба, Березки… «среди долины ровныя…»

Понимаю пуритан — переселенцев лишь с Богом в душе и в небе.

А с другой стороны, у эллинов, греков в малых космополисах их, где все так рядом и одушевлено, где близкодействие божеств, многих, — там демократия в Божестве. Ну да — вот что такое политеизм и язычество. А монотеизм = деспотизм, монархия…

Однако до Греции тебе надо еще Россию-СССР кончить.

Но как уж надоело, как омерзело — «моделировать»! Будто сытые игры и забавы — над стонами, кровью и смертью. Сколь благороднее занятие Светланы и Насти и Ларисы, кто смертный жребий наш не упускают ни на миг от сердца и ума…

Толстой — перечитывавшийся («Война и мир») — засел в душе и уме: положительная жизнь! Не паразитарная — на выедании наработанного, как даже у Достоевского.

И думаю дальше о Роке русской и советской истории. Лезут— в зону предпосылок, условий: сначала расчистить, условия создать, а там уж и абсолютное будем хорошо и по-настоя- щему делать!

А другие народы и люди, каждый индивид, — сразу делают свое дело, вертикальное — жизни и богатства, без-у-словное; а из этого постепенно, для координации этих усилий и творчества в безусловном, образуются и Общество, и законы как медиаторы их — самостных и абсолютно творящих ценности индивидов.

У нас же — все вбок, вкось, не на то.

«Иди туда — не знаю, куда. Принеси то — не знаю, что!» — вот формула Русского Логоса в сказке — гениальная!

Чего-то хотят, хорошего, но не знают и не понимают, чего. В то же время пытаются делать — вслепую. ДЕЛАТЬ НИЧЕГО. Активничают.

И сейчас: вместо работы каждого на себя собираются на митинги и советы — рвать силы сцепления с Россией и Союзом. Будто индивиду под властью домашнего сатрапа легче будет. Прежде хоть могли апеллировать к центральной власти. Личность легче давить в малом государстве. Хотя индивидуальность развивается там сильнее, энергичнее, во все стороны, и телесность. Больше удельный вес на единицу — в малом целом.

1.15. Но что за пугливость? Вот ходил на гуманитарный ланч — с сыром, вином и фруктами — и с докладом о том, как в XIX веке фотографами формировался образ классики — Афин и Рима. Молодой человек легко и с юмором рассказывал и показывал — Афины, Рим, где легко и неоднократно бывал: и люди все — в курсе дела: бывали. Ну, даже и я в Риме был. И все же какую ущербность я, сидя, чуял! То ли — от скованности в языке? Толи от того, что вообще я — русский «совок», забитый человек, а они — раскованные хозяева мира? То ли моя личная это сви- тость пугливого в обществе человека?.. То ли оттого, что, придя раньше других, нарезал себе сыру и наложил масла в булку, стакан вина налил и дыню с виноградом взял — наесться на халяву, казенного, — и как, сравнительно со мной, мало брали они: чуть сыру, стакан воды, кисть винограда?..

И по всему по этому так натянут я сидел, и к интересу интеллектуальному, к любознанию добавился обертон — и даже тон, и основной то был — душевного неудобства, исторической униженности. От судьбы.

Но ведь так всегда бывало. Разве плебей третьесословный, приглашен будучи в салон аристократии, — не так же униженно себя чувствовал? Жюльен Сорель и проч… Это давало пружин- ность и динамику — и для внутреннего сосредоточения в себе, и на уход в себя, как главного собеседника и друга, понимающего (внутренние монологи Жюльена Сореля и героя Достоевского; да и мне — как хорошо прийти домой, уединиться!), — и для распрямления и раскрута наружу: в действовании, в империализме на мир. «Желанье славы» (пушкинский стих. — 7.8.94) и самоутверждение. Как еврей, как Эпштейн… (Вчера у Лосева проговорился: когда — об Иакове, как он обманом отнял первородство у наивного Исава, я сказал: «Эпштейн — Иаков», меня тут же усек Лосев и спросил: «А что, Эпштейн у Вас что-то похитил?» — и пришлось мне в ламентации унизительные вдаться…)