Гледис Шмитт - Рембрандт

Ознакомительный фрагмент

Однако в этот сырой снежный февральский вечер Хейгенс немного задержался и попал в мастерскую лишь около девяти. Усевшись наконец на резной стул у камина, в углу большой квадратной комнаты, он начал разговор с того, что выразил хозяину свое соболезнование.

— Вы, должно быть, чувствуете себя очень одиноким, господин ван Сваненбюрх. Насколько мне известно, художественная жизнь в Лейдене совершенно замерла.

Сверх ожидания, художник улыбнулся и притом не безнадежно, а лукаво, словно смакуя известный лишь ему секрет.

— Конечно, это уже не тот город художников, каким он был во времена Луки Лейденского, — ответил он. — И все-таки искусство в нем отнюдь не вымерло, как это кажется на первый взгляд гаагцу или амстердамцу. Здесь тоже есть кое-что интересное, во всяком случае, достаточно интересное, чтобы мне не приходилось скучать на закате жизни.

— У господина ван Сваненбюрха есть все основания считать, что сейчас он еще переживает славную пору летнего расцвета и зрелости.

— Мне пятьдесят пять, ваша милость, целых пятьдесят пять, и я уже подумываю, не пора ли мне закрыть мастерскую.

Художник слегка повернул голову и тряхнул мягкими седеющими кудрями, тщательно расчесанными на пробор. Глаза его, немного потускневшие, но все еще острые, оглядели комнату, действительно выглядевшую так, словно ее в последний раз и окончательно привели в порядок: мольберты стоят на равном расстоянии друг от друга; вдоль стены, отделанной красивой старинной панелью, разложены аккуратные кипы рисунков, пол натерт до блеска, нигде ни одной лишней вещи.

— Еще пять лет, сказал я на днях жене, и я превращу свою мастерскую в салон, где смогу выставить свою скромную коллекцию. Хотя коллекционирование никогда не было моей страстью, мне удалось собрать кое-какие недурные вещицы.

Его превосходительство ван Хейгенс, побывавший в лучших салонах Нидерландов, Италии, Англии, Испании и Франции, искренне надеялся, что ему не придется смотреть вышеупомянутую коллекцию: он был опытным царедворцем, но всякий раз, когда его взору представало нечто посредственное, лицо его застывало, а жесты становились натянутыми. Поэтому он уклонился от грозившей ему опасности, начав расхваливать резное дерево, украшавшее комнату, и выразив надежду, что господин ван Сваненбюрх все-таки не закроет свою мастерскую, тем более что в городе, как он слышал, нет больше ни одной мало-мальски приличной мастерской.

На лице художника, углубляя морщины впалых щек, вновь заиграла хитрая улыбка.

— А знаете, здесь есть еще одна хорошая мастерская, хотя вам она, вероятно, покажется очень странной, — сказал ван Сваненбюрх, негромко постукивая пальцами по подлокотнику резного кресла. — Помещается она в старом сарае у мельницы, что на берегу реки. Время от времени я заглядываю туда, хотя в последние дни там не был: сарай не отапливается и холод в нем нестерпимый. Тем не менее работа идет там и зимой и летом. Могу поклясться, что если вы заглянете туда, то даже в этот час застанете их у мольбертов. Я имею в виду Рембрандта ван Рейна и Яна Ливенса. Вы, наверно, о них не слышали? Ну что ж, тут нет ничего удивительного — Рембрандту всего двадцать три, да и Ливенс старше его не больше, чем на год.

— Это ваши ученики, господин ван Сваненбюрх?

— Не совсем, ваша милость. Сперва они учились у меня, но потом нашли, что я скучен, старомоден и так далее… — Мастер рассмеялся сухим смешком, от которого щеки его покрылись сетью тонких морщинок, и докончил: — И уехали в Амстердам к Питеру Ластману.

— К Питеру Ластману? Но он же, по-моему, вышел из моды. В Гааге по крайней мере он всем приелся.

— Вот как? Не могу сказать, что я отличаюсь истинно христианским милосердием: мне его не жаль. Кстати, мальчиков он тоже не удовлетворил: они довольно быстро вернулись домой. А теперь они обосновались в сарае и работают сами.

В данных обстоятельствах годился только очень тактичный комплимент, но Хейгенс немедленно нашелся что сказать — ему в достаточной мере нравился художник.

— И вы настолько любезны, что подаете им советы, которые теперь, когда юноши повзрослели, несомненно приносят им пользу?

— Ошибаетесь, ваша милость. — Ван Сваненбюрх соединил тонкие пальцы, подпер ими подбородок и улыбнулся гостю. — Ливенс не слушает никого, кроме Рембрандта, а Рембрандт не слушает никого, кроме бога, так что, как видите, мне нет места в этой троице. Но я захожу туда время от времени посмотреть, что они делают, и они, в свою очередь, почти каждую неделю заглядывают ко мне. Конечно, все это ни в коей степени не может интересовать вашу милость, и я буду весьма огорчен, если вы сочтете, что эта история стала моей навязчивой идеей; и просто хотел опровергнуть необоснованное утверждение, будто в нашем городе лишь одна настоящая мастерская.

Нет, перед Хейгенсом был именно одержимый, а опыт давно убедил сановника, чья дипломатическая деятельность как раз и состояла обычно из коротких и весьма напряженных встреч, что из всех людей, с которыми он сталкивался, самыми интересными были именно люди одержимые.

— И эти двое молодых людей сами кого-нибудь учат? У них тоже есть постоянные ученики? — осведомился он.

— В некотором роде — да, но только не думайте, что они мои соперники. Учатся у них двое: первого, парня по имени ван Флит, я выставил за то, что он попросту не умел писать; второй, по имени Дау, — тринадцатилетний мальчишка, которого отец решил убрать со своей стекольной фабрики, пока тот не изувечил себя или не поджег все заведение. Вот и все их ученики, но, насколько мне известно, других они не хотят. Они работают как одержимые и грызут себя за каждую минуту, проведенную не у мольберта… Но чем, однако, могу я служить вашей милости? Я целиком к вашим услугам, хотя и потратил так много времени на то, чтобы заверить вас в этом.

Посетитель объяснил, что хочет купить что-нибудь в подарок — серию гравюр, несколько красиво обрамленных рисунков, только не полотен, потому что к принцу неудобно входить, волоча за собой картину — будешь выглядеть слишком глупо.

— Прекрасно вас понимаю, — сказал господин ван Сваненбюрх, вставая и направляясь к кипам рисунков, сложенных вдоль стены. — Тащить с собой картину действительно смешно, хотя, если бы так считали все, участь художников была бы воистину незавидной.

Хрустнув суставами, мастер опустился на колени и начал пересматривать одну кипу за другой, но даже то немногое, что он наконец отобрал, он отложил в сторону, словно не собираясь показывать это гостю.

— Право, ваша милость, у меня вряд ли найдется что-нибудь для вас интересное, — сказал он, поднимаясь и отряхивая с колен несуществующую пыль. — Но если вы извините меня за назойливое возвращение к прежней теме, я могу показать вам кое-что стоящее, хотя и несколько мрачное. Это шесть гравюр, изображающих нищих, работа того самого Рембрандта ван Рейна, о котором я вам рассказывал.