Илья Дубинский - Примаков

Человек в бурке на миг призадумался. Затем широко раскинул руки.

– Путиловский завод… Сколько лет, сколько зим! Шестой съезд партии. Петергофское шоссе против Нарвских ворот…

Эта неожиданная встреча сразу отодвинула куда-то вдаль все неувязки непривычного бытия, все страхи перед абсолютно смирным буланком, все придирки и насмешки насквозь прокопченных порохом рубак.

Старые знакомцы, вызывая удивление кавалеристов, долго еще беседовали, тут же у коновязей вспоминая бурное прошлое Нарвской стороны. После ухода члена Реввоенсовета 14-й армии бойцы пристали с расспросами к новичку.

Что ж? Дадим слово Ивану Куликову.

– Откудова, товарищи, спрашиваете вы, я знаю члена Реввоенсовета армии? Э, ребяты, я его еще помню просто как товарища Серго. Вот вспомянул он Шестой съезд партии? И не зря. Не подумайте только, что и я был на том съезде. Не дорос. Прямо скажу. Кто там собрался? Сила! Вся гордость ленинской партии. Шутка сказать – сколь в ту пору было Ерагов! А кто они, те враги? Керенский, конечно, эсеры, меньшевики, националисты, анархисты. И супротив кажинной ихней гайки изволь предъявить свою, и хорошо прокаленную, контргайку. Обязательно. Вот после съезда товарищ Серго и давал им духу на нашем заводе – на Путиловском, значит. А какое касательство было к тем делам молодежи? Мы охраняли здание, где шел Шестой съезд партии. Хлопцы наши заводские хоть куды, а ведь жили вполголода. Мясо шло буржуям, известно. Что я в очках – не смотрите. Это когда штурмовали Зимний, чуток задело башку. На зрении и сказалось. Значит, довелось и нашим ребятам вышибать юнкеров и бабский батальон ударниц из Зимнего. А опричь сего были ли еще дела? Были. Обязательно. Хоть бы взять наступление Корнилова, а после генерала Краснова с казаками на Питер. Шли мы не то что боевыми дружинами или же Красной гвардией, а всей Нарвской заставой, и мужики и бабы, к Пулковским высотам. Как раз ваш Примаков с рабочими-речкинцами занимал там позиции. И это, скажете, все? Нет, товарищи. До этого двинули мы всем заводом к Таврическому дворцу. Более тридцати тысяч. Народ! А кто был тот народ? Не шутка – поднялись все наши цеха. Вся мастеровщина пушечного, турбинного, шрапнельного, башенного, лафетного, снарядочного цехов. К тому же и вся наша верфь. Армия! Что же делала наша молодежь? Молодежь путиловская охраняла колонну от Нарвской заставы аж до дворца. Знали наши руководители – без охраны невозможно. А через что? Только это голова колонны вышла к Апраксину рынку – с его крыш и лупанули по нас контрики. Обязательно…

Пока Куликов вел рассказ, бойцы, свертывая козьи ножки, жались к теплым бокам своих скакунов. Мороз к вечеру крепчал. Кто-то догадался собрать хворост и разжечь у церковной ограды костер. Все потянулись на огонек. Сев прямо на снег, чубатый казак скинул сапоги, размотал портянки и начал обертывать застывшие на снегу ноги в обрывки старых газет. Тогда этим пользовались многие.

Переобувшись, чубатый, давно уже смекнувший, что новичок в его сотне – не новичок в серьезных делах, решил и себя показать. Отвьючил от седла огромную баранью шапку, насыпал из ее желтого вместительного шлыка овса в медную, с огромным прусским орлом каску и пояснил:

– Папаха – это девятнадцатый год. Смахнул ее вместе с головой гайдамака. А медная кастрюля – это восемнадцатый. Память от баварского кирасира.

Пододвинув полную до краев каску коню, чубатый извлек из переметных сум австрийскую каскетку. Хранившимися в ней скребницей и щеткой стал начищать бока своего коня. И чтоб получить доступ к его животу, перекинул через седло стремена. К ним ремешками-тренчиками были прикреплены две рыжие папахи. Они вполне заменяли казаку валенки. И тут же чубатый пояснил, что каскетка – это память весеннего боя с галицийскими сечевиками под Изяславом, а рыжие папахи добыты им в бою с бешеными чеченцами летом девятнадцатого года под родным Черниговом.

Мирон Кудря, продемонстрировав примечательный арсенал головных уборов, каждый из которых был связан с его боевым подвигом, горделиво посмотрел на питерца. Его вызывающий взгляд как бы говорил: «И мы, брат, не лыком шиты»…

И случилось так, что жизненный путь новичка в дальнейшем не раз перекрещивался с жизненным путем боевого червонного казака Мирона Кудри. А один раз…

Вот и дадим слово бойцу той же сотни 1-го полка червонных казаков Никифору Трубило. Возглавляя в Киеве крупный трест, он нынче строит во всей области новые школы, больницы. Особенно школы. А почему? Потому что тогда, в червонном казачестве, он и расписываться не умел.

События тех далеких дней изложены инженером Трубило в этом коротеньком послании:

«Киев, 1 июля 1967 года. Слава червонному казачеству! Привет! Отвечаю на Ваш запрос. Нашего путиловца любили все. А приходится сказать и вот это. Мне он уплатил злом за добро. Не верите? Так вот что получилось тогда перед рейдом на Фатеж – Поныри. Готовились мы к тяжелому походу. Пан или пропал! Вышел приказ Примакова: выдавать себя за деникинцев. Начали цеплять погоны. А до того мы украшали ими гривы и хвосты. Переоборудовались. Значит, из конских хвостов погоны попали к нам на плечи. Ночью выступать. Подкрепились. Кто чем располагал. Каптеры роздали скудные порции телятины. Ели без соли. Соляные места как раз захватил Деникин. А Куликов, тогда он еще был рядовой, был с солью. Таскал ее в жилетном кармане. Присаливал он все. Скупо, но все – хлеб, мясо и даже кипяток. Чая, конечно, тогда не было. Роскошь! Поначалу он делился с товарищами. Но редко и скудно. А потом… Думали мы – весь его запас в жилетке. А ошиблись.

Держал он свой ценный узелок в кармане кацавейки… Вот вышел он по надобности во двор. Следом поспешил Кудря. А после и отделком Сагайдак, дружок Мирона. За клуней они заклинили новенького. Как раз я укрывал своего коня попоной – мороз прижимал. Слышу: „Молебны нам читать ты ловок. Мы, значит, все – дети семьи трудовой… А как поступаешь? Сам живешь в роскоши, а товарищам дулю. Равенство и братство? Мир хижинам, война дворцам? Куды там! И еще коммунист! Я беспартийный, а делюсь. Отдай соль по-хорошему…“

Куликов взмолился, говорит, что он больной человек. Без соли ему хана. Ему там, в Петрограде, и выдали полфунта той ценности. Лекарство! Он готов отдать с себя все, даже козловые вытяжки – память фронтовика-отца. Но не это… А разъярившиеся казаки требуют свое, не верят рассказу товарища, называют его сквалыгой, жадюгой, буржуем… Потом слышу возню, жаркое дыхание, отчаянный голос: „Не дам соли, не дам…“

Я не стерпел. Как это так? Двое нападают на одного! И ради чего? Поспешил к месту боя. Двинул разок Кудрю, а Сагайдак сразу смылся. Хлопцы боевые, а против меня куда им? Тогда же я узнал – без соли и в самом деле наш товарищ путиловский не человек. Мучила его какая-то панская хвороба. Выручил я новичка. Вернул ему узелок с солью. А он тут же на меня. Кто бы подумал? Тут же за клуней стал меня крыть. Как это я посмел ударить красного бойца? Что это – обратно старый режим? Одно дело, если бы я был беспартийный. И то… Пусть бы лучше его, Куликова, побили казаки. Но чтобы коммунист в Красной Армии занимался мордобойством! Он это так не оставит. И что же? Настрочил на меня заявление. И тут же, как только зашли в хату.