Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла
Воспоминание о Тамаре
Я вздрогнул – ария Надира,
Как воды, что прорвали дамбу.
Клянусь, за все богатства мира
Я эти звуки не отдал бы.
Как будто это ты предстала
Передо мной в «персидском» платье,
На миг сошедши с пьедестала
Навстречу моему объятью.
И там, в печальной психбольнице,
Где я сидел, пакеты клея,
Возникли вдруг деревья, птицы
И слышен голос Гименея.
Наш характер
Люблю читать я в книге милой,
Что в мире нету лучше нас.
Вот как-то раз, зимой унылой,
Зашёл в магазин в поздний час.
А за прилавком продавщица
С глазами цвета всех Россий.
Не то чтоб важную вещицу —
Я скромно рыбы попросил.
Она взглянула очень гордо,
Схватила рыбину, притом
В мою испуганную морду
Чуть не заехала хвостом.
Швырнула сдачу мне с размаху
Так, что прилавок задрожал,
Да послала вдогонку на х… —
Спасибо, тут же отбежал.
В дверях мгновение помедлил
И, от обиды без лица,
Её назвал я «сукой бледной»,
Скатившись кубарем с крыльца.
«Ну что за хамы есть в народе, —
Подумал, кутаясь в пальто, —
Однако же медали вроде,
Какая искренность зато!
А вот, положим, иностранец —
Любезна речь, приветлив взгляд…
Но лжёт, конечно, внешний глянец:
В душе, собака, копит яд!»
1988
Кредо
Я слишком поздно поумнел,
А поумнев, узнал – безумен.
Пейзаж осенний так безлунен,
Я оказался не у дел.
Не говори: «Придёт черёд,
Всё будет вновь родным и близким…»
Я собираю обелиски
Из камушков в свой огород.
Они останутся, стройны,
Как во спасенье ни лукавствуй.
Отчизны верные сыны
К ним подойдут и скажут: «Здравствуй!»
1988
Андрей Урицкий. А богу – видней
© Наследники Андрея Урицкого, 2023
Почти незаметно, шаг за шагом время сдвинулось, и вот уже мало кто помнит, а что это было такое – Советский Союз: великая держава, чудище обло, царство всеобщего счастья или нищеты. Я и сам иногда не знаю, что было со мной, а что я прочёл в книгах и услышал в чужих разговорах, но осенью 1987 года я точно поднимался на третий этаж стандартного измайловского дома, где в крошечной квартире Михаила Ромма познакомился с Александром Егоровым. Крупный, нервный, он как будто олицетворял собой какое-то противоречие, испуг и силу, этот испуг преодолевающую. Я вижу, как, держа сигарету огромными руками чернорабочего, он стоит на лестничной площадке и характерным, каким-то срывающимся голосом рассуждает о Кафке. «Большой Егоров, робкий, как подросток», – писал Ромм много позже.
Внешностью и происхождением пролетарий, именем которого утверждалась советская власть, он эту власть отверг, отринул. Провозгласив высокие, утопические идеалы, она не смогла этим идеалам соответствовать, рая на земле не получилось, а к 70-м осталась лишь всеобщая имитация, от которой спастись можно было в мороке алкоголя и ужасе безумия: «Я слишком поздно поумнел, / А поумнев, узнал – безумен. / Пейзаж осенний так безлунен, / Я оказался не у дел». Не у дел – поэт без публикаций; переводчик, владевший несколькими языками, – без серьёзных переводов. Не у дел – без жизни и, может быть, без свойств; человек, у которого осталось лишь «на-..ю-мотание / После нескольких кружек пива» («Ностальгия»). В отличие от лирического героя, у реального Егорова были стихи. Впрочем, в одном стихотворении он более чем скептически писал о спекуляции, которой я только что предавался:
К лицу ли мне винить свою эпоху:
Она, мол, исковеркала мне душу?
Я жил порой совсем не так уж плохо —
И ел, и пил, и анекдоты слушал.
Легенда гласит, что Егоров начал писать года в 24, чуть не на спор, но, скорее всего, было не известное нам «до холстов» – все тексты сделаны уверенно и умело, с точной авторской интонацией, основанной на сочетании разговорного языка с языком литературным. Главенствовала абсолютная свобода словоупотребления:
На окошко села птица —
Я в неё вонзился оком.
До уборной лень пройтиться,
Потому – она далёко.
Стихотворение, откуда взяты цитируемые строки, датировано 1986 годом, но и в тексте 1982 года («Армейское богословие») – такая же раскованность, достигаемая опытом стихосложения. В 80-х многие писали, усиливая иронию, примеривая маску. В русской поэзии это не новость, из-под маски писал, например, Игорь-Северянин, чья личина навсегда заменила поэтическое лицо. В стихах Егорова следы Северянина заметны, но прошло около ста лет. В конце XX века использование маски (и масок) предполагало прохладную отстранённость, Егорову не свойственную: он то обращался к откровенной сатире, то начинал говорить от своего имени – о своей тоске по тропическим странам, о своей боли, еле прикрываясь образом «провинциального поэта», фигурками зверушек или фантастических персонажей вроде крокодилова чучела:
Повстречавши его неожиданно
(На дворе бушевало ненастье),
Пробасил я как можно солиднее:
«Крокодилово чучело, здрасьте!»
Но оно улыбнулось измученно,
Будто в душу ей бросили камень,
И ушло крокодилово чучело,
Разводя безнадёжно руками…
Стихи Егорова густо населены людьми и зверями, и звериные морды оборачиваются человеческими лицами, а человеческие лица – звериными мордами. Точно так же простота и лёгкость оказываются неразрывно связанными с мировой культурой. Скажем, первая строка стихотворения «Заветное» явно отсылает к книге Гёте «Поэзия и правда», а «равнодушные звёздные россыпи» из «Баллады о динозаврах» заставляют вспомнить не только о Пушкине, но и о Тютчеве и, возможно, о Блоке. Да и крокодилово чучело, пародийно повторяющее жест мужиков из некрасовских «Размышлений у парадного подъезда», обитает одновременно и в русской литературе, и в душе автора, посмеивающегося над классическими образцами, сталкивающего их с «низкой» реальностью и фантазиями. «Из наших душ системы прорастают, / Системы прорастают в наши души…», – писал Егоров в вариации стихотворения Верлена «Томление». Всё соединено со всем, и всё исходит из сознания поэта, прячущего традиционную лирику за постмодернистскими приёмами и, вполне хрестоматийно, страдание – за улыбкой. В конце ХХ века нельзя было быть стопроцентно серьёзным, но не быть серьёзным Егоров не мог.
В начале 80-х Егоров познакомился с группой молодых поэтов, организовавших клуб «Корабль» (Михаил Ромм, Александр Карамазов, Ефим Лямпорт, Сергей Сапожников), начал публиковаться в одноимённом самиздатском журнале, а в 1990 году была основана газета «Гуманитарный фонд» (Михаил Ромм был её бессменным главным редактором, а Егорову, кстати сказать, принадлежала идея названия газеты). В «ГФ» несколько раз печатались его стихи и проза, и там он постоянно вёл рубрику «Для тех, кто не читает газет». Всё кончилось в декабре 1993-го: он уснул в промёрзшей электричке и
