Мирон Хергиани - Тигр скал

Они ушли.

Кухианидзе некоторое время продолжал упорство­вать и отказывался уходить, но без него «ломалась» штурмовая связка. И они ушли, одна связка за другой.

Это была ужасная минута. Минута опустошенности, минута неверия... Банка консервов, обрывок веревки и снег, которого хватило бы на весь мир,— вот что оставалось в нашем распоряжении. Больше ничего. Ничего и никого. Четыре точки отделились от двух и вскоре растворились высоко в облаках. Две точки соеди­нились, словно слились друг с другом. Они выделялись на белом снегу, точно латка. Латка медленно сползала книзу.

Два Михаила Хергиани, больной и здоровый, одна кровь и одна плоть, боролись с приближением конца.

... — Ты напрасно мучаешься... послушайся меня, это напрасно...— говорит Михо.

— Тш-шш... молчи! — я зажимаю ему рот рукой. Тащу его по снегу, и снег как-то необычно шуршит, с присвистом.

Там, где спуск ровный, дело идет хорошо. Я легко тащу его. Поворот... здесь мы замедляем ход. Останав­ливаемся. Я беру его руку, кладу себе на плечо и с нату­гой тащу. Трудно тащить на такой высоте... Я не могу взять его удобно, вскинуть, как рюкзак, па спину. И тем более трудно это голодному и не очень-то отдохнувшему человеку. Но, как ни удивительно, во мне рождаются какие-то запредельные силы, силы, о существовании которых до настоящего момента я не имел представле­ния, не подозревал. А сила и воля, вместе взятые,— это очень много. Тело сжимается в мощное ядро, созна­ние работает напряженно, перебирает одновременно тысячу возможных вариантов и раскладывает их в опре­деленном порядке. Из этой тысячи вариантов необхо­димо избрать один, избрать путь, который окажется единственным путем, надежным, одолимым и проходи­мым. С ночевками, с отдыхом, с обедами и ужинами... «Что у нас сегодня будет на ужин? Турья лопатка... Где сегодня будет наша ночевка? В Цайдерской пещере будет наша ночевка...»

— Ты  не  веришь...   почему ты  мне  не  веришь...

— Молчи!..

— Ты  всегда  верил  мне,   а  сегодня  не  веришь...

— Сейчас не время об этом!.. Молчи...

— Знаешь что? Мне кажется, у меня что-то оборва­лось в груди. Оборвалось, и уже ничто не соединит, не исцелит...

— Тебе кажется это. В таком положении человеку

многое кажется.

— Нет... нет... нет...

— Молчи...

— Здесь отличное место. Вокруг белое безмолвие, чистота и белизна... Что может быть лучше этого... поверь мне...

«Здесь надо остановиться. Остановиться и отдох­нуть, на сегодня хватит. Это от долгой тряски у него что-то оборвалось внутри...»

— Я сейчас же устрою площадку!

Работаю целый час. Рассыпчатый снег поддается с легкостью. Но под ним слой льда, перед которым мой ледоруб бессилен. Все мои труды напрасны, думаю я со злостью. Но тут же беру себя в руки. Нет, нельзя под­даваться эмоциям. Необходимо сохранить спокойствие, придержать нервы, чтобы не утратить трезвость мысли.

— Прошу тебя, поверь мне...

«И  начали  мы  идти-уходить...»  Есть такая  песня невеселая...

— Ну-ка, давай твою руку. Чем ниже мы спустимся, тем лучше ты себя почувствуешь,— пытаюсь я при­ободрить его.

— Наоборот, дело пойдет все хуже и хуже... Потому я и прошу тебя. Вот, взгляни туда...

— Да, хорошо, я взглянул. И что?..

— Оставь меня на нашей стороне, прошу тебя по-братски. Все кончится. И для тебя так будет лучше, может, хоть ты спасешься. И моим мученьям настанет конец.

— А? Что ты сказал? — погруженный в размышле­ния, я не сразу постигаю смысл, слух ухватывает лишь отдельные слова.

— А потом твоя воля... Придешь потом и соберешь меня. Потом делай со мной что хочешь...

«Придешь потом и соберешь меня. Потом делай со мной что хочешь»,— дошло-таки до моего сознания. Дрожь пронзила меня. Слово «соберешь» было ужасаю­ще.

— Не говори так, ты слышишь?! — заорал я сам не свой.— Не болтай все, что придет на ум, понял?

Он испугался моего крика. Молчал и смотрел на меня.

На нашей стороне колоссальная стена. А на китай­скую — спускается спокойный снежный склон.

«По этому склону его можно бы легко спустить,— мелькнула мысль.— Спустить-то можно, а что будет после? Ведь нас никто не найдет, никто и не заподозрит, где мы находимся...»

Нет, надо как-то собраться с силами и выйти к подъему Западной вершины. Подъему, который два дня назад прошла наша шестерка.

Если бы в эти минуты на нас посмотрел человек с холодным рассудком, все это, вероятно, показалось бы ему ненужным и бессмысленным. Он не задумался бы о продолжении пути. Но среди альпинистов, наверное, очень мало людей с холодным рассудком. Я не знаю, был ли такой среди нас, в нашей группе. Может, был, а может, и не был.

На высоте 7300 метров я снова стал рыть в снегу пещеру. Кое-как мне это удалось, и я втащил Михаила. Согреться, конечно, мы бы не согрелись, но это было укрытие. Михаил чувствовал себя очень плохо. И если что и могло его сейчас вернуть к жизни, так это пылаю­щий камин, тепло мачуби... Но далеко, немыслимо дале­ко была от нас родная Грузия, и тепло сванского мачуби не достигало тянь-шаньских снегов. Мы должны бы­ли согреться сами, без камина и без мачуби, и без близких и родных... Но как?!

Его стала мучить жажда.

— Сгим... сгим ламаш... джесмима, сгим ламаш...— бормотал он в бреду.

Что уж плакать о сгим — минеральной воде! Расто­пленный снег был пределом всякой мечты. А ему каза­лось, он находится в Легаби, у минерального источника. Он с кем-то спорил, кого-то убеждал: оставь меня, дай мне вволю напиться... Кто-то мешал, не давал ему напиться.

Всю ночь он бредил. Затуманенное сознание боро­лось с наплывающими далекими видениями, с гложу­щими его болью, жаждой, голодом.

Он не мог жевать. Питание было необходимо для больного организма, поэтому я прожевывал кусок хлеба и  впихивал   ему   в   рот.   Как   птица-мать,   кормящая птенца. Но он не в силах был глотать и выплевывал этот прожеванный хлеб.

— Сгим лама... Симарэси, сгим ламаш...[22] У нас не было ни плиты, ни спирта, чтобы растопить снег. Ничего у нас не было. Только снег. Но снег я не мог ему дать — снег не утоляет жажды, наоборот, усиливает её.

Приходя в себя, он снова твердил:

— Чего ты со мной возишься, ведь я уже умер, не мучай зря ни меня, ни себя...

— Тшш...— я закрывал ему рот рукой.

И наконец:

— Я  кончился,  понимаешь ты,  чего ты  со  мной нянчишься...

При этих словах я не сдержался. Слезы выступили у меня на глазах, и я разрыдался. Мне было нестерпимо жаль его. Я уже не знал, что делать, и дал ему снега. Он накинулся на него так, как спустившийся с горных пастбищ бык накидывается на каменную соль.