Вальтер Хаген - Фальшивомонетчики Третьего рейха. Операция «Бернхард»

Разведывательную деятельность в Италии я начал сразу же после вхождения в мой отдел итальянского реферата, и первый же мой большой доклад, который я представил в апреле 1943 года, едва не стал для меня роковым. Его содержание я согласовал со вновь назначенным нашим послом в Ватикане, бароном фон Вайцзеккером[56], бывшим до того статс-секретарем министерства иностранных дел рейха. Основным тезисом доклада явилась мысль, что Италия рано или поздно должна будет выйти из войны. Этот тезис я постарался подкрепить несколькими фактами. Доклад попал к Гитлеру, который встретил его в штыки. Хотя он, за исключением Муссолини, был и сам невысокого мнения об итальянцах, доклад мой фюрер оценил как проявление пораженческих настроений, будто бы присущих немецкой секретной службе. А ведь она стремилась знать истинное положение вещей, оценивая их порою не так как он, считавший свою интуицию превыше всего. Однако, несмотря на плохое впечатление, произведенное моим докладом, от своей должности я отстранен не был, а итальянский реферат так и остался в моем отделе, но деятельность моя поддержана не была. Так что одна только моя инициатива многого дать не могла.

В лице Гребля, которого я сразу же после вступления в должность перевел из Инсбрука в Рим, я получил хорошего помощника. Но передо мной встал вопрос, каким образом следует финансировать его деятельность и деятельность запланированной мною разведывательной организации. Шелленберг и не думал даже выделять мне какие-либо средства из своего бюджета: он не мог финансировать организацию, которой в Италии быть не должно. В общем-то он был в определенной степени прав, но это дела не меняло: мне нужны были деньги. И мне пришлось обратиться за советом и помощью к Вендигу, то есть Швенду. Тот нашел выход из положения. Мне следовало откомандировать Гребля к нему для участия в осуществлении «операции Бернхард», и он, Швенд, станет использовать его в Италии. Гребль будет получать такие же комиссионные, как и другие сбытовики, да еще восемь с половиной процентов, которые обычно шли Швенду. Вот эти деньги я и смогу использовать для разведывательных целей в Италии. Таким образом, мои финансовые заботы были решены. По всей видимости, Гребль работал в качестве агента «операции» неплохо, так как получал в месяц гораздо больше, чем полицейский атташе за целый год. А позднее Гребль стал входить в число шеф-продавцов. Тем не менее у него вполне хватало времени для сбора разведывательной информации, которая заслуживала самой высокой оценки.

Вечером того же 17 июля, когда я получил срочную радиограмму с вызовом меня в Рим, прибыл курьер, передавший мне письмо Гребля. Гребль запрашивал радиопередатчик вместе с радистом, поскольку обстановка резко ухудшилась, и для устойчивой и быстрой связи следовало использовать радио. На этот раз Шелленберг правильно оценил обстановку, и уже 18 июля я вылетел, в Рим с радиопередатчиком и опытным радистом. На аэродроме меня встретил Капплер. Я был весьма удивлен, когда узнал от него, что Гребль посвятил его в наш «заговор». Капплер был готов работать вместе с нами, невзирая на возможные последствия. Той же ночью мы установили передатчик в помещении немецкого полицейского атташе на Виа Тассо, а утром 19 июля была проведена первая радиосвязь с радиоцентром VI управления в Ванзее. Мы передали при этом некоторую информацию, в том числе и о запланированном на 24 июля заседании фашистского большого совета, на котором должна быть проведена акция против дуче. Тем самым было уточнено, что в радиограмме от 17 июля речь шла именно о планирующемся отстранении Муссолини от власти, а не о покушении на его жизнь.

Радиосвязь была прервана воздушной тревогой. В Риме она объявлялась довольно часто, но никто не думал, что союзники осмелятся бомбить священный город, не верили в это и мы. Даже когда Капплер получил сообщение от итальянских служб, что вражеские бомбардировщики направляются к Риму, мы не считали, что бомбардировка произойдет; мы полагали, что речь идет о демонстрационном налете или вылете на бомбардировку какой-то цели в Северной Италии. Мы забрались на плоскую крышу десятиэтажного здания, чтобы следить за происходившим. Не успел, однако, я высунуть голову из чердачного люка, как посыпались первые бомбы — всего в нескольких сотнях метров от нашей штаб-квартиры. Здание от воздушной волны вздрогнуло так сильно, что меня чуть было не сбросило вниз.

Бомбардировка Рима большого военного значения не имела. Хотя и были разрушены отдельные памятники, среди которых была базилика Сан Лоренцо, жертвы среди населения были невелики. Тем не менее авианалет играл для нас, следивших за военной и политической обстановкой в стране, большое значение, прежде всего с точки зрения его воздействия на население. Реакция масс доказывала бесспорно, что подавляющее большинство итальянского народа не хотело больше войны — в особенности с учетом того, что уничтожались не только люди, но и имущество и нажитое добро за линией фронта. После бомбардировки на улицах Рима можно было наблюдать беспримерные сцены. Власти оказались не в состоянии предотвратить массовую истерию и хаос. Казалось, что только папа сохранил мужество и выдержку, лично поспешив в наиболее пострадавшие районы города. Его появление и выдержка успокоили народ. Муссолини позднее признавал, что папа тем самым окончательно вытеснил его с общественной сцены. Сам дуче «вмешаться» в обстановку не мог, так как находился во время бомбардировки в городе Фелтре на севере Италии, где на встрече с Гитлером выслушивал многочасовой монолог того об окончательной победе.

Под впечатлением увиденного я передал по радио неприкрашенные донесения. Гитлер с неудовольствием выслушивал сообщения, что в фашистской системе в отличие от национал-социалистской не функционировало то это, то что-то другое. Он только удивлялся, что информация стала поступать к нему столь быстро. Отсутствие запросов я воспринял как своеобразное разрешение на деятельность своего «нелегального» передатчика. Немецкое посольство в Риме ничего не знало об установлении мною радиосвязи с Берлином, полагая, что я разговаривал по телефону, и даже пожаловалось Риббентропу[57] о моем вмешательстве в прерогативы министерства иностранных дел. Рейхсминистр потребовал, чтобы все телефонные разговоры впредь велись через коммутатор у его статс-секретаря фон Штеенграхта. Вот каковыми были на деле «взаимодействие и сотрудничество» различных служб и организаций в Третьем рейхе.

Падение Муссолини явилось для немецкого руководства не столь неожиданным, как это часто утверждается. На основании сообщений нашей разведки ему, во всяком случае, было известно о готовящейся акции против дуче. Но Гитлер и поддакивающее ему во всем окружение не хотели принимать всерьез, что диктатор, находившийся в дружеских отношениях с Гитлером и Германией, мог быть вообще свергнут, а тем более бесшумно, без особой патетики, без особого сопротивления. Реакция Гитлера на жалобную кончину итальянского фашизма соответствовала глубокому разочарованию, связанному с внезапным исчезновением всех иллюзий в отношении дуче и его системы: фюрер был готов преподать необходимый урок и на конференции, состоявшейся вечером 25 июля, дал понять, что считает необходимым осуществить немедленное военное вмешательство. Риббентроп, не имевший ни малейшего представления о реальной обстановке в Италии, направил немецкому послу в Риме телеграмму, в которой поставил перед ним задачу арестовать нового главу правительства маршала Бадолио вместе со всеми заговорщиками и сопроводить дуче в качестве почетного гостя в Германию. Эта телеграмма вызвала у нас саркастическое восприятие, а Капплер приказал построить во дворе посольства наличные «полицейские силы», чтобы подчеркнуть гротескность ситуации. Кроме него самого, его помощника, молодого комиссара уголовной полиции, да ординарца вышла еще и секретарша. Бадолио же, которого они собирались арестовать, имел в самом Риме и около города пять боеготовных дивизий.