Степан Бардин - И штатские надели шинели

- Товарищ пятый{1}, - прозвучал в трубке знакомый голос комиссара штаба дивизии П. К. Булычева, - приглашаем вас на новогодний спектакль.

Взял своего связного Белова и отправился в штаб дивизии. Ночь была темная, морозная и тихая. Не стреляли ни наши, ни гитлеровцы. Такого затишья, казалось, не было за все время войны. К тишине мы не привыкли...

"Что за "спектакль"?" - думал я по дороге в штаб дивизии.

Но долго томиться в догадках не пришлось. Комендант штабного взвода Николай Перов доверительно сообщил, что недавно привели пленного фрица, допрос которого ведут начальник политотдела Ипатов, комиссар штаба дивизии Булычев и начальник дивизионной разведки Гамильтон.

Вот на этот-то "спектакль" и пригласил меня Булычев, зная, что я веду дневник важнейших событий из жизни дивизии.

Как же удалось взять в плен этого фашистского молодчика, да еще на Новый год?

Оказалось, гитлеровские офицеры из дивизии, которая противостояла нашему соединению, встречая Новый год, изрядно выпили. А выпив, стали друг перед другом хвастаться. Один так вошел в раж, что заявил: он сейчас же отправится в расположение красных и приведет пленного. Его обозвали хвастуном. А "герой" - лейтенант, отпрыск известной немецкой династии, встал из-за стола и отправился на передний край, перелез через бруствер траншеи и оказался в расположении нашей дивизии.

Каким-то образом гитлеровец незамеченным прошел передний край и вскоре оказался вблизи землянки инструкторов политотдела дивизии, где и был замечен часовым, который выстрелил в воздух. На выстрел выскочили политрук Махаметджанов, бойцы Кладов, Семейников, Кравцов и Лебедев. Обезоружили гитлеровца и сдали коменданту штабного взвода Перову.

Сначала пленный гитлеровец вел себя высокомерно, не желал отвечать на вопросы - мол, ему это не позволяет честь офицерского мундира. Более того, он потребовал дать ему кофе и сигарету. В кофе отказали, а вместо сигареты предложили махорку. Но махорку гитлеровец не взял, сказав, что по родовому положению ему не пристало курить то, что курят солдаты. Нахальный и требовательный тон пленного возмутил И. Е. Ипатова. Он размахнулся и готов был дать ему по физиономии. Такой поворот дела протрезвил фашиста. Он извинился, взял со стола кисет с махоркой, свернул папиросу и закурил.

Когда я вошел в землянку, пленный стоял навытяжку, с бледным испуганным лицом и послушно отвечал на вопросы. На лбу у него выступила испарина, ремень с портупеей и офицерская книжка лежали на столе.

- Начертите, - Гамильтон протянул пленному карту, - расположение ваших частей, огневые позиции и укажите квадрат, где находится командир дивизии и его штаб.

Пленный заколебался. Но, подумав, стал чертить.

На этом процедура допроса фактически была закончена. Гамильтон предложил фашисту подписать карту. Но он начал выторговывать условия - пусть за это ему помогут списаться с матерью, которая живет в Швейцарии и может выкупить его или обменять на кого-нибудь из советских военнопленных; его мать графиня, обладает большим состоянием и имеет надежные связи в ставке Гитлера.

После того как ему разъяснили, что решение подобных вопросов не входит в компетенцию командования дивизии, он поставил свою подпись и все спрашивал: сохранят ли ему теперь жизнь?

Длинная, худая фигура пленного гитлеровца, когда повели его из землянки, ссутулилась, весь его вид был жалким.

Вернувшись в полк, я во всех деталях рассказал о "ночном спектакле" Смыкунову. Это развеселило его. Особенно он смеялся, когда услышал, что фашист оказался у землянки политотдельцев.

- Жаль, что этому "фону" не дали явиться к ним в землянку! - хохоча, выкрикивал Смыкунов. - Вот была бы умора, как в гоголевскую "Ночь перед рождеством".

9

1942 год принес ленинградцам немало обнадеживающего, Правда, положение по-прежнему оставалось во многом тяжелым. Голод продолжал косить людей. По-прежнему Ленинград находился в огненном кольце. Внешне как будто ничего не произошло, все оставалось таким, каким было в конце только что минувшего года.

Но если присмотреться пристальнее, то нельзя было не заметить того глубинного, скрытого от внешнего взгляда процесса, который в корне менял ситуацию, вернее - создавал предпосылку для новой, более благоприятной для нас обстановки. Враг, хотя он по-прежнему был опасен, вынужден был глубже зарываться в землю, совершенствовать свои оборонительные сооружения. Он нес большие потери в связи с переходом наших войск к более активным действиям.

И не случайно уже в конце 1941 года многие гитлеровцы стали посылать к себе на родину панические, слезливые письма. Кое-какие из них попали к нам вместе с другими трофеями. Инструктор политотдела капитан Сергей Комаров использовал их в своей работе и передавал мне.

Вот некоторые выдержки из этих писем.

Солдат Вернер Шлик: "На родине считают, что сила русских сломлена. Я уверяю вас, что они каждый день дают нам почувствовать, сколько у них еще сил. Новые наши подкрепления начинают удирать при первой атаке... Я не дал бы теперь и гроша за свою жизнь. Все равно мы все полетим к черту. Таково общее убеждение".

Обер-ефрейтор Г. Таше: "Из моей роты я остался один с шестью солдатами".

Обер-ефрейтор Август Пфефер: "Лучше один хороший бой, чем это ужасное ожидание смерти, чем ежедневная гибель от русских одиночных выстрелов. Казалось, можно было бы уцелеть, ибо больших боев нет, а выбито почти полроты. И кто только научил русских проклятому снайперскому огню?!"

Солдат Эрнст: "У каждого человека должна быть надежда, без нее невозможно жить. Но какой может быть надежда в войне, где сама тишина и военное затишье только бесконечный фон ежедневных незаметных одиночных потерь от русского снайперского огня".

Карл Бехнер: "Как грязные мыши, забились мы в блиндажи. Боимся дня, боимся солнца, боимся высунуть не только голову, но даже руку. Позиционная война оказалась страшнее, чем я думал. Наверное, против наших частей находятся опытные русские охотники".

Ефрейтор Гельмут Кальцбах: "Обстановка создалась исключительно тяжелая. Под Ленинградом мы действительно поняли, что такое истребительная война. Разгром наших войск под Тихвином заставил нас думать не о движении вперед, а о другом, о спасении жизни".

На эти письма приходили соответствующие ответы из Германии. Усталость и разочарование солдат доходили до тыла, несмотря на строгую цензуру. Солдату Артуру Тингермюнде родные писали: "Нам ничего не нужно, славы и чужих земель, только бы кончилась война с Россией. Как угодно, но только скорей". Аналогичное письмо получил от родных из Берлина и ефрейтор Гуго Пастеркатер: "Судьба немецкой военной молодежи повторяется снова. Надо полагать, что конец этой многолетней войне не так далек. Сейчас все так же печально и безнадежно, как и в конце 1918 года".