Сальвадор Дали - Дневник гения

В связи с предстоящим венчанием я задумал большой далиниевский бал, который должен был длиться несколько дней. Но в это время Жорж Матье написал мне, что "во Франции деградация придворных празднеств началась со вступления на престол Валуа, которые отказались от участия в них толпы, затем они стали приходить в упадок под итальянским влиянием, благодаря которому балы преобразовались в спектакли с мифологической и аллегорической символикой, единственная цель которых была покорить великолепием и "хорошим вкусом". Современные балы, ведущие свое начало от тех старинных, — устроены ли они мессиром Артуром Лопезом, Шарлем де Бейстегю, маркизом де Куэва или маркизом дАршанже, — это всего лишь археологическая "реконструкция".

"Жить — значит участвовать". Со времени Дионисня Ареопагита никто на Западе — ни Леонардо, ни Парацельс, ни Гете, ни Ницше, — не были так глубоко связаны с космосом, как Дали. Избраннику доступен творческий процесс, ему открывается космос. И эта роль отведена Художнику. Поэтому огромная заслуга великих аристократов и итальянского ренессанса состоит в том, что они понимали это и почитали своим долгом устраивать празднества во славу Леонардо и Брунеллески.

В эпоху позднего ренессанса балы уже были нужны для услады снобов, маккиавелиевских дельцов, церковников, эстетствующих мошенников, иезуитов и пр.

Ныне же только кибернетика с ее высочайшим информационным потенциалом на новой статистической основе способна быстро охватить все аспекты и задачи бала-празднества. Как говорил граф Этьен де Бомон: "Балы устраивают для тех, кого не приглашали".

Новые кибернетические празднества возникнут спонтанно, как только будет реставрирована традиционная монархия и родится испано-европейское общество.

Монархи всех царствующих домов весьма озабочены этими роскошными действами, но им следует помнить, что рауты и приемы устраиваются не ради их забавы, но во славу и во имя народа.

Я упорно откладываю путешествие в Китай или в страны Ближнего и Дальнего Востока. Существуют только два места, которые мне хочется видеть всегда при возвращении из Нью-Йорка, — что с математической регулярностью происходит из года в год, — это вход в знаменитое парижское метро, олицетворяющее, по моему мнению, духовность Нового Времени, представленную Марксом, Фрейдом, Гитлер, Прустом, Пикассо, Эйнштейном, Максом Планком, Гала Дали и др.; другое такое место — крохотный вокзал в Перпиньяне, где по еще не вполне ясным мне причинам Дали посещают самые высокие идеи. Именно в Перпиньяме родились строки:

Черпая здесь энергию,Живопись, живо-пись, жи-во-пи-сь является на свет.Черпая здесь энергию,Как много вышло отсюда новойЖивописи, живо-писи, жи-во-пи-си…

Я призван черпать в живописи "энергию", которая в наше время управляет микрофизическими структурами, а ее можно почерпнуть, лишь объединив все качества, не связанные с эстетическими оценками, во имя общения с космосом…

Живопись, живопись… Космос, космос… Я начал с упорядочивания живописи, живопи-си, с упорядочивания живо-писи, с упо-ря-дочи-вания жи-во-пи-си. Я извлек на поверхность содержимое морских чудовищ-осьминогов, родившихся в морской пучине. Рядом с ними, я сам превращаюсь в чудовище. Я изображал морских ежей, "впрыскивая" в них дозу адреналина, дабы содрогаясь в агонии, они вызывали легкую вибрацию на восковой поверхности. Я рисовал лягушат, низвергающихся с грозовых небес, и вслед за их падением появлялся прекрасный узор на камзоле Дон Кихота. Я соединял тела обнаженных женщин, погружая их в краску и как бы покрывая тем самым пестрыми ткаными лоскутами, с кастрированными боровами и ревущими мотоциклами, чтобы из этой чудовищной смеси получить невиданный доселе эффект. Я заставлял взрываться живых лебедей, нафаршированных гранатами, дабы, прибегая к стробоскопической фотографии, фиксировать кровоточащие раны их полуживой плоти.

Как-то я вошел в оливковую рощу, где производил свои эксперименты, не принеся ни наполненной тушью пушки, ни носорожьего рога, так пригодившегося для литографских дел, ни полумертвого осьминога. Но Гала нашла кисть и принесла мне, сказав: "Попробуй, поработай"

Я попробовал. И свершилось чудо Двенадцатилетние эксперименты соединились в уникальном божественном мазке Всю жизнь я ждал этого Энергия живописи, живописи ожила в небрежно-артистическом прикосновении кисти Дон Диего Веласкеса де Сильва, воплотясь на сей раз в живописи Дали, живописи, жи-вописи. Казалось, я услышал голос Веласкеса, его кисть, переливаясь красками, спросила: "Ты не поранился, дитя мое?" Какова же сила этого великого мастера, несмотря на царящий антиреалистический хаос, триумф "живописи действия" Спустя триста лет, он оказался единственным истинным художником в истории человеческой культуры. Гала с кротостью, присущей только ее соотечественникам, прошептала "Да, Вы очень помогли ему"

Я взглянул на нее, хотя в этом не было нужды, чтобы увидеть, что она с ее волосами цвета лесного ореха маленькая обезьянка, корзинка, убранная миртовым венком, постепенно все более походит на весеннего Веласкеса, перед которым я преклоняюсь.

Картина, оживающая под прикосновением кисти, и любовь суть одно и то же.

Шафарринада, шафарринада, шафарринада, шафарринада, шафарринада — это новый вид спермы, из которой родятся будущие великие мастера, ибо "шафарринада" Веласкеса священна

1961

На первой странице рукописи, в которой Дали запечатлевал свои мысли в 1961 году, было большими красными буквами написано "Совершенно секретно" В дальнейшем мы узнаем, над чем размышлял Дали в Порт Льигате и Нью-Йорке. Сейчас же отдадим дань уважения его осторожности, столь для него не характерной.

1962

Ноябрь

Порт Льигат, 5 ноября

Из шестнадцати чисел-символов Раймондо Лульо можно составить 20 922 789 888 комбинаций. Я проснулся с намерением получить такое число в прозрачном шаре, с которым четыре дня назад начал проводить эксперименты (первые, насколько мне известно) на "полете мух".

Но тут пришли слуги и с волнением сообщили, что море штормит, вода резко прибывает. Это самый сильный шторм за последние тридцать лет. Электричество отключилось, стало темно, как ночью. Пришлось зажечь свечи. Якорь лодки Гала разбило, и ее кружило посреди бухты. Наш матрос кричал и стучал кулаком по столу: "Я не вынесу, если лод ка разобьется"

Я все слышал из мастерской, ко мне пришла Гала и попросила успокоить сходившего с ума матроса. И направляясь к нему, проходя через кухню, я с невероятной ловкостью, одним махом поймал на лету муху, которая нужна была для моих экспериментов. Никто ничего не заметил.