Анатолий Эйрамджан - С миру по нитке

Или приходит к нему его приятель по Нахичевани-на-Дону. В разговоре говорит Сарьяну:

– А ведь мой отец был городским головой в Архызе, помнишь, Мартирос?

– Помню. Напиши заявление – может тебе пенсию повысят.

Или мне рассказывал ереванский художник:

– Все ждали Сарьяна на выставке молодых дарований. Он пришел и окруженный свитой стал осматривать картины.

– Прекрасно, прекрасно! – остановился он возле одного натюрморта. – Это что, редиска? – спросил он.

– Нет варпет, это роза, – дрогнувшим голосом объяснил автор.

– Прекрасно, прекрасно! – И Сарьян пошел к следующей картине.

Однажды, во время моего приезда в Ереван перед поступлением на курсы сценаристов в Москве, Сарьян, увидев меня, сказал:

– Привет, даблабзан!

В тот момент я не стал спрашивать у него, что такое даблабзан – были посторонние люди в гостиной, а потом выяснилось, что такого армянского слова нет. Одна только тетя Катя, сестра Сарьяна, сказала мне:

– Знаешь, в Персии раньше были такие молодые люди, они ходили в широченных шелковых шароварах. А почему шаровары были широкие? Для того, чтобы им было легче пукать. Вот их и называли даблабзанами.

Я не мог понять, почему вызвал у Сарьяна такие ассоциации. Успокоился на том, что возможно, не заметив его, случайно пукнул в его присутствии и потому теперь при виде меня он вспоминает этот случай.

Но в тот же мой приезд Сарьян еще раз удивил меня. Во время чаепития и общего разговора на совсем отвлеченную тему, он вдруг показал на меня пальцем и сказал:

– Вот Толик хочет поехать в Ленинград и иметь там много денег и баб!

Тетя Люся опять напустилась на него, стала объяснять, что я еду в Москву, а не в Лениград, что хочу учиться на кинокурсах и совсем не думаю ни о чем другом. В ответ он только хитро улыбался. А я про себя решил, что он, в общем, прав: я не прочь был иметь много денег и много баб.

Сарьян нарисовал портрет моей мамы – он сейчас висит над изголовьем моей кровати в Москве. А потом он предложил моему отцу:

– Коля, давай нарисую и тебя. У тебя очень смешное лицо.

Многие находили внешнее сходство моего отца с Луи-де-Фюнесом, так что Сарьян был прав, что у отца смешное лицо. Но мой отец обиделся и отказался позировать. А жаль – у меня были бы портреты обоих моих родителей работы Сарьяна.

В 1969 году жене моего брата Иде делал операцию по удалению опухоли мозга в Москве в институте нейрохирургии профессор Арутюнян. Операция прошла удачно и встал вопрос, как отблагодарить профессора. Тетя Люся предложила подарить ему картину работы Сарьяна и я поехал в Ереван за этой картиной. Картина называлась «Мост через Ару в Мхчане».

Картина мне очень понравилась – там был ослик, дерево, речка и далекие горы... Я высказал предположение, что хорошо было бы, если б на картине была дарственная надпись, сделанная рукой Сарьяна. Тетя Люся возразила мне:

– На картинах не пишут дарственные надписи. Сзади на холсте нельзя, а на подрамнике ничего не напишешь – дерево...

И тут вдруг Сарьян сказал:

– А по-моему Толик прав – просто отдать картину немного нетактично. Как будто откупаемся... Можно наклеить сзади на подрамник бумагу и на ней я напишу.

Тут же принесли бумагу и Сарьян (что меня поразило тогда), бросил внимательный взгляд на подрамник и уверенно сложил лист бумаги и отрезал вручную полоску – она точь-вточь был равна ширине подрамника. А потом написал на армянском языке: «Профессору Арутюняну с благодарностью за излечение Иды».

Тетя Люся опять была недовольна:

– Мартирос, надо была написать на русском! Вдруг Арутюнян не знает армянского?

– Найдет переводчика или выучит, – сказал Сарьян, отдавая мне картину.

В памяти всплывают истории, казалось безвозвратно забытые – в свое время я записывал их по свежим следам в Ереване. У меня даже появилась привычка молча сидеть в одной комнате с Сарьяном – он подремывал в кресле, изредка открывая глаза и лаская маленьких детей, игравших у его ног: это были его внуки, правнуки и праправнуки. Мне кажется, он не знал точно, кто есть кто, но всех одинаково ласково гладил по головкам и доброжелательно улыбался им. В этот момент могли позвонить из ЦК республики и сообщить, что космонавты только что приземлились и хорошо, если Мартирос Сергеевич их поздравит с благополучным возвращением на Землю.

– Лусик, поздравь пожалуйста космонавтов!- просил он жену и тетя Люся тут же садилась писать текст поздравления и привлекала меня в помошники. А Сарьян или впадал в дрему или умиленно наблюдал за играми детей. А проснувшись, он мог вдруг сказать тете Люсе:

– Видел маму во сне! Мне кажется, что я не сделал для матери все, что мог...

– Ты сделал больше, чем мог! – уверенно говорила тетя Люся. – Таким сыном любая мать может гордиться!

– Ты так думаешь? – недоверчиво спрашивал Сарьян.

– Можешь не сомневаться! – твердо отвечала моя тетя.

Кстати, я спросил тетю Люсю, как они познакомились с Сарьяном.

– Я пошла в кино с подругой, просовываю в окошко кассы деньги и говорю кассирше – мне два билета. И вдруг рядом со мной появляется голова Мартироса – тогда он уже был известным художником, я была на его выставке – и он говорит:

– И мне пожалуйста один билет рядом. Вы не будете возражать? –спрашивает он меня. Я, конечно, не возражала! –смеется тетя Люся.

Вот еще, запавший мне в память случай. Мой сосед по Баку Беник Лалазаров получил после института направление в Ереван на какой-то химический завод (кажется, искусственного аммиака).

На заводе, по словам Беника, им выдали по два противогаза на случай аварии – один от одного газа, другой – от другого.

И постоянно на заводе дежурили две машины скорой помощи, что не меньше противогазов угнетало Беника. Он готов был уволится с завода при первом же удобном случае, но, как молодой специалист, приехавший по распределению, он обязан был отработать три года. Тем не менее Беник использовал все легальные и нелегальные способы уйти с этого завода. А потом его мать попросила мою маму, чтобы та замолвила слово перед Сарьяном, чтобы он попробовал «освободить» Беника.

И вот в мой очередной приезд в Ереван я привел к Сарьянам Беника.

– Что я могу сделать? – пожимал плечами Сарьян. – Я не знаю директора этого завода, и вообще, к технике я не имею никакого отношения...

– Но ты можешь просто попросить, – наступала тетя Люся. – Может они удовлетворят твою просьбу...

– Ну кто я для них, химиков?! – вяло сопротивлялся Сарьян. – Какой-то художник!

– Ты не просто художник! Ты – народный худождник СССР, Герой Социалистического Труда, Лауреат Ленинской и Государственной премий... Почему к твоей просьбе не должны прислушаться химики?!