Афанасий Коптелов - Возгорится пламя

Самовар вскипел, и Владимир Ильич отнес его в комнату.

Антонина, успокоившаяся и причесавшая челочку, уже накрыла на стол:

— Садитесь. Как говорится, чем богаты…

— Ой, спасибо, Тонечка! Но я, — Ольга приложила ладонь к груди, — совсем потеряла аппетит. Разве только чаю…

— А может, вам хочется чего-нибудь особенного? — спросил Владимир Ильич.

— Даже и не скажу сразу. — Ольга, опустив руку на живот, рассмеялась. — У моего младенца немыслимые прихоти: он желает, представьте себе, омаров. В Красноярске — омаров! Вот шутник и привереда!

— Это понятно. Я сию минуту…

Владимир Ильич схватил кепку с вешалки и вышел поспешным, легким шагом.

Подруги переглянулись.

— Я даже не успела вымолвить, что пошутила, — вздохнула Ольга. — Так неловко получилось.

И, хотя это казалось невероятным, Владимир Ильич вернулся с банкой консервированных омаров. Открывая перочинным ножом, рассказывал:

— Вам повезло. Воспользовавшись открытыми дверями в устье Енисея, вернее, угодливо-просторными воротами, вчера пришли два английских парохода, привезли, освобожденные от таможенной пошлины, машины для золотых приисков. И вот попутно — омары. Для вас! Подвинул Лепешинской банку. — Не знаю, хороши ли?..

— Ой, спасибо! По одному запаху — отличные! — Ольга провела кончиком языка по губам. — У меня уже разыгрался аппетит. Тонечка, разливай чай.

На следующий день Лепешинская написала мужу в село Казачинское:

«Здесь Ульянов… Какой он милый — прелесть! Мы поедем все вместе, если поправится Тонина мать, если же нет, то с Ульяновым только».

6

В доме Клавдии Гавриловны перекладывали печи, и во всех комнатах пол был покрыт кирпичной пылью. Но для Владимира Ильича нашли уголок, отделив кровать занавесками.

Он первым делом просмотрел свежий номер «Енисея». Потом подошел к печнику, старому человеку, у которого седые пропыленные волосы были поверх ушей прижаты к круглой и лобастой голове узеньким ремешком; поздоровавшись, поднял кирпич, обожженный до зеленоватого глянца, и постучал о него козонками правой руки:

— Звенит!

— Как чугунна-ай! — отозвался печник, обтер руки о дырявый фартук и, устало опустившись на основание печки, объяснил: — Для топки такой ладят, штоб не изгорал. А для дымохода — другой.

— Обычный красный?

— И красный не весь одинаковый. Есть ломкой, есть податливой. Как мне надо, так я и обтешу его. Сызмальства обучен. Сколь домов сложил — счету нет.

Владимир Ильич взял стул и подсел к старику. Тот продолжал рассказывать:

— Меня, бывало, подрядчики наперехват зазывали на работу. Знали, что я по картинке — по чертежу ихнему — все сложу в точности. Любой свод над окнами, любой узор по фасаду. Все гладенько, в самый аккурат. Со стороны поглядишь — дом смеется, чистенький да веселенький, ровно его из воска вылепили. Вот как, мил человек! Хоть сейчас пройди по улицам да посмотри на обе стороны. Стоят купечески дома. И все кирпичики моим мастерком обихожены, к своему месту пригнаны.

— Всю жизнь купцам дома строил, а сам богатым не стал.

— С чего мне было богатеть-то? Говорят, от трудов праведных не наживешь палат каменных. А мое богачество, — указал глазами на свои широкие ладони, — вот оно! Рукомеслом зовется!

— Ну, а еще что вам приходилось строить? Тюрьмы?

— Нет. — Старик, покрутив головой, перекрестился. — Бог миловал. Я к казенным подрядчикам не наймовался. А церкви ставил. И больше всего изукрашивал колокольни. Кирпич брал звонкой. Теперь, ковда мимо иду, погляжу вверх — шапка свалится, а я не чую. В большой колокол вдарят — мне мерещится, што каждый кирпичик гудит, свой голос подает.

«Труд для него — поэзия!» — отметил про себя Владимир Ильич. Потом сказал:

— Я в газете читал: в здешнем тюремном замке собираются строить новую церковь. Вы не слышали? Для чего же новую?

— Слых есть — в старой дюже тесно: рестантов-то прибавилось. Почитай, их тысячи.

— И думаете, все богомольные?

— Про то в остроге не спрашивают. Там разговор короткой: замаливай грехи! А как ишшо с варнаками-то? Сказывают, архирей с губернатором купцов скликали. Богатеи раскошелились, не поскупились ради такого дела. Надысь их возблагодарили молебствием о здравии. И освятили первые камни.

— Помогли купцы бедной казне! Выручили! А не лучше ли было деньги на что-нибудь иное? На больницу, скажем, или на хорошую библиотеку.

— Хы! — отрывисто хохотнул печник. — Под книжки хоромины?! Купцам придумки ни к чему! Да и грамотеев-то у нас не ахти сколько. Вон Юдин носился с книжками, ровно с писаной торбой, возами возил к себе в Таракановку, а теперича покупателя ищет. И нет его, покупателя-то.

— Н-да. А вы дома, что же, перестали строить?

— На лесах голову обносит. Спустился на землю. По старости пошел в печники. И не худо мне.

Владимир Ильич, извинившись за то, что оторвал старика от дела, по знакомой лестнице спустился быстро, как бывало в гимназические годы. Внизу его остановила хозяйка:

— Погляди-ка, Ильич, новые печки. Добренько сложены! Зимой приедешь, а у нас — теплынь. Дверцы-то с винтами. Я таких и не видывала.

— Откуда же они? Какими умельцами сделаны?

Клавдия Гавриловна рассказала: на прошлой неделе приплыли два плота с Абаканского завода. Он теперь, говорят, артельный. Хозяин обанкротился, сбежал куда-то, ну рабочие и взяли завод. Сами управляются со всем заворотом. Окромя дверцев, привезли на продажу вьюшки, жаровни, чугунки, утюги да сковородки.

— Я всего накупила.

— Примечательно! Управляются сами рабочие!.. Ну, а что еще в городе нового? Небось всех взбудоражило электрическое освещение в доме купца Гадалова?

— И не говори, Ильич. Всю зимушку бегали в окна глядеть на лектрически ланпочки. Баско-то как! Фитилек не коптит, а светло, как днем: люба старуха может без очков в саму тоненьку иголку вдеть! Вот бы всем таки ланпочки!

— Будут у всех. Только дайте срок. Непременно будут.

— А еще было диво пребольшущее, — продолжала рассказывать хозяйка, — в тиятре живы картины! На стене простыню повесили, свет погасили, а из черного ящика ровно молонья заиграла. Паровоз пришел с вагонами, пар пустил, дым из трубы столбом! А станция не наша. И люди по-другому разодетые. С лесенок спускаются. Тут музыканша заиграла. А на белом-то человечки мельтешатся. Бегают, руками машут, губами шевелят, вроде немых. Смех и грех!.. Ох и нагляделись мы! Старухи крестились: «Беси тешатся!» А грамотны люди те картины зовут люзионом.