Зотов Георгий Георгий - Я побывал на Родине

В Москву мы привезли только сумку, в которой было несколько пеленок. Денег осталось у нас всего лишь несколько рублей, но мы не тужили, зная, что в Москве у нас есть надежная защита и обеспеченный заработок.

Так как мы с дороги послали телеграмму родственникам жены, на вокзале нас встретила Аллина тетка. Она оказалась гораздо приветливее моей тещи.

На мой вопрос, как ее имя и отчество, она мне ответила:

— Зовите меня просто Зиной. Как-никак, мы родственники, и мне приятно быть с вами в хороших отношениях.

Мне это очень понравилось. Я как-то отвык уже от хороших отношений…

Знаменитое московское метро, при всей своей нелепой роскоши, функционирует действительно хорошо, и мы очень быстро прибыли к жениным родным. Зина жила со своей матерью и с дочерью. Муж ее пропал без вести на фронте. Аллина бабушка встретила нас очень радостно, причем отнеслась ко мне точно так-же, как и к моей жене. Вообще, душевная атмосфера здесь ничем не напоминала ейскую.

Семья ютилась вместе с другой семьей, состоящей из старухи-матери, сын которой служил в милиции. В комнате размером в двадцать квадратных метров жило, в общей сложности, четверо взрослых и восьмилетний ребенок. Пищу готовили в общей кухне, как водится, на примусах. Окна комнаты выходили во двор, в который никогда не заглядывало солнце. Но наши родные давно примирились с условиями жизни в пресловутой советской «коммунальной квартире», которую я увидел первый раз в жизни и которой, надеюсь, никогда больше не увижу. Для непривычного человека это нечто невообразимо ужасное. Конечно, в тюрьме хуже, но то — тюрьма, а это — жилище, в котором обитает гражданин страны… где так вольно дышет человек!

Зина преподавала рисование в так называемой «правительственной» школе. Там учились только дети привилегированных лиц — высших чиновников советского правительства. Поэтому Зина пользовалась правом ежегодно бесплатно отдыхать на подмосковной даче. Но получить более-менее приличную «жилплощадь» было невозможно. Преподавание кормило плохо, и потому Зина, ради приработка, писала картины на продажу.

Эти добрые и милые люди не жаловались на свою судьбу, говоря, что другим живется во много раз хуже. И это была чистая правда.

Первую ночь мы провели у них. Спать пришлось на полу. Старушка-соквартирница Зины не имела ничего против нашего приезда, но ее сын-милиционер, ничего не говоря ни Зине, ни матери, донес куда следует. В этой книжечке я уже рассказывал об одном милиционере в Ейске, и по сей день у меня сохранилось представление о советской милиции как о чем-то ничуть не лучшем, чем чекистская шайка. Впрочем, по нескольким людям нельзя, конечно, судить обо всех.

Как бы то ни было, утром пришел к нам управдом и заявил, что здесь оставаться мы больше не можем, так как мы должны прописаться. Но прописаться нельзя, так как мы не можем здесь оставаться. Он изложил это именно в таких выражениях, смахивавших на дурацкую шутку, но увы, это была самая подлинная и обыкновенная в СССР действительность.

Я успокоил управдома, сказав ему, что мы переночевали здесь только потому, что, не зная города, не могли разыскать французского посольства.

В посольство проводила меня Зина. Оно помещалось во внушительном здании, часть которого выходила на Большую Якиманку. В этой части жил сам посол, во второй же находились служебные помещения. Был еще небольшой дом, где жил консул и несколько высших служащих посольства. Остальные дипломатические служащие проживали в гостиницах или в специально отведенных квартирах.

У ворот стоял милиционер. Он пропустил нас, ничего не спросив. В служебном здании нас встретил швейцар (русский). Он доложил консулу обо мне, и консул принял меня чрезвычайно мило. Вместе со своим секретарем, молодым, очень приветливым человеком, он принялся расспрашивать меня, каким образом добрался я до Москвы. Я в общих чертах рассказал о своих приключениях, и французские дипломаты очень мне сочувствовали. Дело, однако, оборачивалось не очень благополучной стороной: за себя я мог не беспокоиться, я несомненно получу разрешение на жительство в Москве, но за мою жену, советскую гражданку, французы не могли так успешно хлопотать. Паспорт ее они отказались принять, так как, если предъявить его советским властям, то может случиться, что Аллу немедленно отошлют в Ейск. Пусть уж лучше живет пока так, нелегально, а там, может быть, дело уладится…

Консул устроил мне небольшое испытание за рулем автомобиля, и сразу же представил меня всем шоферам как их непосредственного начальника. Шоферов было восемь человек, они приняли меня очень хорошо, без всякого недовольства, даром, что я почти каждому из них годился, по возрасту, в сыновья. Но я был француз, шофера — советские граждане, а служба во французском дипломатическом учреждении хорошо оплачивалась.

Я объяснил консулу мои материальные обстоятельства: у нас ничего нет, а самое главное — нам негде жить.

Консул телефонировал полковнику N., ведавшему французскими возвращенцами. В распоряжении полковника был целый склад носильных вещей; правда это было военное обмундирование, но — новенькое, с иголочки. Меня одели с ног до головы и надавали множество всяких вещей для жены и ребенка. Я получил также огромное количество разнообразных консервов, чтобы на первых порах не заботиться о пропитании.

С жильем дело оказалось гораздо труднее: мне приходилось искать себе частную квартиру, оплачивать которую бралось консульство. Но я в Москве был новичек и не имел представления о том, как можно найти квартиру в этом городе, где жили в страшной тесноте.

В тот же день я позвал уже упомянутого управдома на кружку пива и посулил ему хорошую взятку, если он нас как-нибудь, временно, пропишет в доме, которым ведал. Он согласился прописать нас как приехавших в гости, на восемь дней. Это было уже кое-что.

Посольство и консульство начинали свой рабочий день в десять часов утра; с двух до четырех был обеденный перерыв, после чего работа продолжалась до семи часов вечера. Консул провел меня по всем канцеляриям и представил всем служащим посольства и косульства. Приняли меня очень приветливо, кроме одного господина, который был сильно пропитан коммунистическим духом и яростно ненавидел всех, кто плохо отзывался о советских порядках. Удивительно, как предвзятое партийное мнение ослепляет человека: ведь он жил в Москве не первый месяц, и не мог не видеть советской действительности. Но он намеренно закрывал глаза. Правду сказать, почти все дипломатические служащие его терпеть не могли.

Вот где довелось встретиться