Виктория Торопова - Сергей Дурылин: Самостояние

А. В. Луначарский снабдил Ирину рекомендательным письмом в Главмузей, а в ответ на её уверения, что Дурылина осудили ни за что, сказал: «За умную голову и поедет в ссылку». В 1922 году «умные головы» России — Булгаков, Бердяев, Ильин и другие — вместе с семьями были высланы из страны.

ПЕРВАЯ ССЫЛКА. ЧЕЛЯБИНСК

В Челябинск приехали поездом 9 января 1923 года в морозную ночь. Из здания вокзала их прогнали. С четырёх до шести утра ходили по улице. Чуть не замёрзли совсем. На счастье недалеко оказалась церковь, где они и согрелись, и помолились. Поселились по рекомендательному письму у Игнатовых, с которыми на долгие годы завязалась дружба. Привезли письмо из Главмузея в челябинский Музей местного края, который только организовывался. Дурылину дали место вначале младшего научного сотрудника, и 15 января он уже приступил к формированию отдела каменного века. Привлёк и Ирину к этой работе: приделывать рукоятки, палки для стрел, топориков и т. п. Конечно, он встал на учёт в местном отделе ОГПУ и дал подписку о невыезде, но работать и выезжать в окрестности на раскопки курганов ему не мешали. А главное, по просьбе музея его оставили в Челябинске, а не сослали в область. В первом же письме брату Дурылин просит известить Б. Б. Красина и Е. П. Пешкову о своём «водворении».

В челябинской ссылке Сергею Николаевичу хорошо работалось. Он принимает активное участие в создании музея в качестве учёного-археолога и этнографа, разбирает древнегреческие и римские монеты (радуется, что пригодился греческий язык), систематизирует археологическую коллекцию, собранную первым исследователем Челябинского края Н. К. Минко. Работает над созданием отдела «Пугачёвского бунта»: чертит планы, делает рисунки. 15 октября [1924] пишет брату: «Могу тебе рассказать до деталей ход народного движения, рабочего и инородческого, здесь, в Чел[ябинском] крае, — это очень любопытно». «В музей поступила интересная рукопись XVI ст. — земельное дело одного татарина, — и, к радости, узнаю, что я не забыл ещё палеографии, и живо (т. е. в 1–2 дня), до тонкости, разобрал и трижды переписал с точностью эту скорописную рукопись»[288].

С коллегами по музею отношения были хорошие, коллектив подобрался слаженный, доброжелательный. Работали с энтузиазмом. Быт обеспечивала Ирина Алексеевна. Вторая их хозяйка — Виктория Робертовна Протасова учила молоденькую Ирину готовить, рассчитывать доходы и расходы, обустраивать жильё, в общем, рационально вести хозяйство. В анкете члена Челябинского общества изучения местного края Сергей Николаевич написал, что с ним проживает «сестра Ирина, занимается домашним хозяйством»[289]. Случались и курьёзы. Из добрых побуждений подарили Ирине в хозяйство маленькую козочку. Держать её пришлось в комнате. Однажды Сергей Николаевич по болезни остался дома, а Ирина Алексеевна ушла на базар. Возвращается и застаёт такую картину: козочку гоняет по комнате кот Васька, она прыгает по столу, по кровати и оставляет везде свои орешки. Сергей Николаевич ходит за ней с совком и веником — убирает. В отчаянии стал просить вернуть козочку хозяевам. Пришлось избавиться и от поросёнка, которого во время болезни Ирины Алексеевны пришлось кормить Сергею Николаевичу. Как он его кормил, неизвестно, но возвращался он весь измазанный в поросячьей болтушке.

В январе 1924 года приехал в Челябинск А. В. Луначарский посмотреть уже открытый музей. Сергей Николаевич провёл экскурсию по музею, и нарком просвещения высоко оценил раздел археологии, созданный Дурылиным. Одобрил и раскопки. Ирина Алексеевна вспоминает[290], в какой весёлой, праздничной атмосфере проходили раскопки, с каким энтузиазмом работали молодые люди, привлечённые Сергеем Николаевичем к работам, с какой бережностью извлекали из земли и очищали найденные предметы: глиняные сосуды, бусы костяные, глиняные, стеклянные, наконечники стрел бронзового века и более древние — костяные и кремниевые. В одном кургане, вспоминает она, нашли скелет лошади в богатом украшении и скелет человека в броне. Весёлыми рассказами, шутками, похвалами Дурылин подбадривал молодёжь. Вот и пригодились ему знания, полученные в Археологическом институте и в поездках по Северу России. Статьи Дурылина о результатах раскопок девяти курганов были опубликованы в местных изданиях. При Челябинском обществе изучения местного края Дурылин организовал археологическую и две этнографические секции: русскую и татаро-башкирскую. В ноябре 1924 года Дурылина избрали почётным членом Общества.

Работа в музее заведующим отделом археологии и этнографии не мешала работе над книгами о Лескове, Врубеле. Дурылин писал свои повести, рассказы. Начал и закончил первые две тетради своей главной книги «В своём углу». Повесть «Сударь кот» посвятил Нестерову. Написал 300 первых страниц книги о Нестерове, начав с цикла картин художника, посвящённых Сергию Радонежскому. Обращение к творчеству М. В. Нестерова было смелым поступком, тем более для ссыльного. Имя Нестерова в те, да и более поздние, времена замалчивалось из-за религиозной тематики его картин. Деятельность Дурылина находилась под пристальным вниманием ОГПУ. На второй тетрадке «Заметок о Нестерове» рукой Сергея Николаевича сделана надпись: «Просмотрено Челяб. Окр. Г.П.У. (было на просмотре 18 янв. — 9 февр. 1924 г.)».

Строгий судья М. В. Нестеров одобрил отосланную ему на суд первую главу: «…Это не общие места на довольно устарелую тему о Нестерове, а глубокий, пережитый, перечувствованный лично анализ, в котором даже Ваше „пристрастие“ к автору не мешает Вам произносить над ним суд, к которому будут относиться со вниманием. Ваш религиозный опыт <…> даёт Вам ту силу, убедительность и новизну авторитета, которых недостает у прежде писавших обо мне. <…> Словом — так о моих Сергиях ещё не писали». В этом же письме Нестеров обосновывает своё желание, чтобы книгу о нём писал Дурылин: «Ну, не баловень ли я среди моих собратий! В Вас я ведь имею не только любящего моё художество современника-писателя, но также поэта, непосредственно чувствующего жизнь, красоту, душу природы и человека, их великое место в бытии. Я имею в Вас одновременно и учёного, и богослова, вооружённого всем тем, без чего будет неполон труд, подобный Вашему…»[291]

Разбор Дурылиным картины «Димитрий царевич убиенный» Нестеров называет «опоэтизированная критика». Его радует, как чутко Дурылин определяет роль пейзажа в его картинах, как проникает в психологическое соотношение пейзажа, изображённых лиц и темы картины.

Судя по всему, Нестеров читал «Заметки о Нестерове», которые Дурылин писал в Челябинске с апреля 1923-го по февраль 1924 года. Они остались неопубликованными[292]. Для монографии о Нестерове Дурылин значительно изменил текст, сосредоточившись на анализе творчества художника. Часть текста не вошла в эту монографию, видимо из-за самоцензуры. Например, то, что Дурылин писал о картине «Димитрий царевич убиенный»: «Царевич Нестерова — это святая плоть: ещё плоть <…> но уже святая: и то, в чём и как выражено это „святое“ в картине, представляет величайшую трудность и величайшую победу художника. <…> В природе Нестеров молится тихою молитвою Христу <…> воистину: „всякое дыхание“ здесь „хвалит Господа“, ибо это — природа молящегося человека. <…> Может быть, в России не будут верить в Бога, может быть, атеистическая Россия будет иметь своё атеистическое искусство и поэзию, но, если и не веря, захотят понять, вслушиваясь в язык искусства, как возможна была вера и как верили <…> то должны будут долго, долго смотреть на картины Нестерова, на эти берёзки и этих тихих людей, — и ждать, когда они начнут свой безмолвный рассказ о том, как возможна и как прекрасна вера. „Димитрий царевич убиенный“ расскажет, быть может, проникновеннее и глубже, хотя и молчаливее, чем другое создание Нестерова, ибо труднейшая задача: явить го́рнее в до́льнем — решена здесь художником с такою захватывающею силою личного переживания <…> а тихое его загробное шествие по земным до́лам, изображённое художником, являет русский образ подлинной религиозности в искусстве, свидетельствуя прекрасным словом художества о прекрасной действительности религиозного бытия».