Юрий Безелянский - Знаменитые писатели Запада. 55 портретов

Ознакомительный фрагмент

Кто это «оно»? Человеческое «я» и одолевающая его скука.

Как это удивительно перекликается с «Записками из подполья» Достоевского: «…Нисколько не удивлюсь, если вдруг ни с того ни с сего среди всеобщего будущего благоразумия возникнет какой-нибудь джентльмен… упрет руки в боки и скажет всем: а что, господа, не столкнуть ли нам все это благоразумие с одного разу, ногой, прахом, единственно с той целью, чтоб все эти логарифмы отправились к черту и чтоб нам опять по своей глупой воле пожить!..»

История общества давала Бодлеру массу печальных примеров, когда кровь человеческая лилась рекою в надуманных войнах, в нелепых конфликтах, из-за непонимания, глупости или личных амбиций сильных мира сего.

Ты, ненависть, живешь по одному закону:Сколь в глотку ни вливай, а жажды не унять.

Иррациональность человеческих поступков, непостижимый размах качелей добра и зла пугали Бодлера.

«Ужас жизни» превалировал над «восторгом». Свои настроения поэт выразил в прекрасном стихотворении «Человек и море»:

Свободный человек! недаром ты влюбленВ могучий океан: души твоей безбрежнойОн — зеркало; как ты, в движеньи вечном он,Не меньше горечи в твоей груди мятежной.

Как по сердцу тебе в него нырять,На нем покоить взгляд! В его рыданьях гневныхИ диких жалобах так любо узнаватьРодные отзвуки своих невзгод душевных!

Равно загадочны вы оба и темны,Равно объяты вы молчаньем ледовитым.Кто, море, знает ключ к твоим богатствам скрытым?Твои, о человек, кто смерит глубины?

И что же? Без конца, не зная утоленья,Войну вы меж собой ведете искони!Так любите вы смерть и ужасы резни.О, братья-близнецы, враги без примиренья!

Еще более страшила Бодлера железная поступь прогресса. В черновом отрывке находим такие строки: «Машинное производство так американизирует нас, прогресс в такой степени атрофирует у нас всякую духовность, что никакая кровавая, святотатственная, противоестественная утопия не сможет даже сравниться с результатами этих американизации и прогресса…»

«Прогресс нынешнего времени ведет к тому, — обращался далее Бодлер к современному ему буржуа, — что из всех твоих органов уцелеет лишь пищеварительный тракт! Время это, может быть, совсем близко, кто знает, не наступило ли оно!..»

Американизация, духовность — ну прямо из словаря нынешних российских патриотов, с той лишь разницей, что слово «духовность» понимается по-разному: Бодлером — как достижения мировой культуры, а нашими патриотами-почвенниками — как община и православие, с внутренней изоляцией от всего мира.

Свои опасения по поводу американизации Бодлер высказал в 1855 году, а спустя сто с лишним лет его родина действительно превратилась в вотчину межнациональных корпораций и подверглась интеллектуальному оскоплению. Империализм в области культуры стал интенсивно насаждать в Европе свою розовую мечту о стандартизации и единообразии. «Я не знаю, что такое иностранец», — с гордостью заявил французский политик 1970-годов Жан Жак Серван-Шрейбер. Американская, а точнее, всемирная, культура с ее стандартным набором идей и материальных благ безудержно разливается ныне от берегов Сены до Вислы, и уже докатилась до Волги. Похоже, что «битва против джинсов», по выражению Мишеля Жобера, увы, проиграна.

Бодлер пришел бы в ужас от того, во что вылилось, во что материализовалось его предчувствие: француз и американец в настоящее время читают одни книги, ходят в одинаковых джинсах, слушают одну и ту же музыку, смотрят одни и те же фильмы. Но о кино Бодлер, к счастью для себя, не догадывался, а тем более об Интернете. Его страшила даже такая, казалось бы, безвинная вещь, как фотография.

В статье 1859 года «Современная публика и фотография» Бодлер отмечал, что «неправильно использованное развитие фотографии в значительной мере способствовало, как и вообще всякое материальное развитие, оскудению гения французского народа, уже без того довольно скудного. Поэзия и прогресс — это два честолюбца, ненавидящих друг друга инстинктивной ненавистью… Пусть фотография станет служанкой наук и искусства, но очень покорной служанкой, такой, как печать или стенография, не создающие и не заменяющие литературы. Если же ей позволят… овладеть всем тем, что приобретает ценность потому, что человек вложил в это свою душу, — тогда горе нам…»

С неприязнью относился Бодлер и к газетам.

«Какую газету ни прогляди, за какой угодно день, месяц, год, — непременно наткнешься в каждой строчке на свидетельство самой чудовищной людской испорченности, соседствующее с самым поразительным бахвальством собственной честностью, добротой, милосердием, а также с самыми бесстыдными декларациями касательно прогресса и цивилизации.

Что ни газета, от первой строчки до последней — сплошь нагромождение мерзостей. Войны, кровопролития, кражи, непристойности, истязания, преступления властителей, преступления народов, преступления частных лиц, упоение всеобщей жестокостью.

И вот этим-то омерзительным аперитивом ежеутренне сдабривает свой завтрак цивилизованный человек. В нынешнем мире все сочится преступлением — газета, стена, лицо человеческое.

Не представляю себе, как можно дотронуться до газеты чистыми руками, не передернувшись от гадливости».

Какое точное современное ощущение! Да, Бодлер — наш современник. Так и хочется обратиться к нему: дай руку, товарищ далекий!.. Но не подал бы. Гордый был человек. Чернь презирал.

Еще одна цитата из книги записок под названием «Мое обнаженное сердце»:

«Вера в прогресс — учение лентяев, учение бельгийцев. Ее можно уподобить расчету человека на то, что порученное ему дело исполнят соседи.

Не может быть прогресса (настоящего, нравственного) нигде, кроме как в человеке и посредством усилий самого человека.

Но мир полон людей, умеющих мыслить только сообща, всем скопом. Отсюда все эти Бельгийские общества.

А еще есть люди, которые умеют веселиться только в стаде. Истинный герой веселится в одиночку.

Вечное превосходство Денди…»

Так что Денди руки не подает. Денди бродит в одиночестве, и все его мысли — об утраченном эдеме:

О, как ты стал далек, утраченный эдем,Где синий свод небес прозрачен и спокоен,Где быть счастливыми дано с рожденья всем,Где каждый, кто любим, любимым быть достоин, —О, как ты стал далек, утраченный эдем!..

Для чистых радостей открытый детству рай,Он дальше сказочной Голконды и Китая,Его не воротишь, хоть плачь, хоть заклинай,На звонкой дудочке серебряной играй, —Для чистых радостей открытый детству рай.

Так писал Бодлер в стихотворении «Moesta et errabun-da» («Грустные и неприкаянные мысли» — лат.)