Ирина Ободовская - После смерти Пушкина: Неизвестные письма

Письма Вяземского полны изъяснений в любви. «Прошу верить тому, чему вы не верите, то есть тому, что я вам ду­шевно предан» (1840). «Целую след ножки вашей на шел­ковой мураве, когда вы идете считать гусей своих» (1841). «Вы мое солнце, мой воздух, моя музыка, моя поэзия». «Спешу, нет времени, а потому могу сказать только два сло­ва, нет три: я вас обожаю! нет четыре: я вас обожаю по-прежнему!» (1842). «Любовь и преданность мои к вам не­изменны и никогда во мне не угаснут, потому что они не за­висят ни от обстоятельств, ни от вас» (1841).

Говоря Наталье Николаевне о том, что «одного прошло­го ей недостаточно», он, вероятно, хотел заменить его на­стоящим в лице князя Вяземского... Но любовь эта, которая, по его утверждению, «никогда не угаснет», исчезла, как дым, когда Наталья Николаевна вышла второй раз замуж.

А как относилась сама Наталья Николаевна к Вяземско­му, его «чувствам», его нравоучениям? Вот отрывок из ее не­большого, недатированного письма, написанного по-русски.

«...Не понимаю, чем заслужила такого о себе дурного мнения, я во всем, всегда и на все хитрые вопросы с вами была откровенна, и не моя вина, если в голову вашу часто вле­зают неправдоподобные мысли, рожденные романтиче­ским вашим воображением, но не имеющие никакой сущно­сти. У страха глаза велики».

Как мы видим, Наталья Николаевна прекрасно понима­ла притязания Вяземского, его «хитрые» вопросы и «не­правдоподобные мысли», рожденные, как она говорит со свойственной ей деликатностью, его «романтическим вооб­ражением».

Видимо, не всегда хватало у нее терпения выносить на­стойчивые ухаживания Вяземского. Сохранилось следую­щее его коротенькое письмо, которое, хотя и не имеет да­ты, может быть отнесено к 1842 г.

«Вы так плохо обходились со мною на последнем вечере вашей тетушки, что я с тех пор не осмеливаюсь появляться у вас и еду спрятать свои стыд и боль в уединении Царского Села. Но так как, однако, я люблю платить добром за зло и так как к тому же я обожаю ручку, которая меня карает, пре­дупреждаю вас, что княгиня Владимир Пушкина приехала. Если я вам нужен для ваших протеже, дайте мне знать запис­кой. Возможно, я приеду в город в понедельник на несколь­ко часов и, если у меня будет время, а в особенности, если у меня достанет смелости, я зайду к вам вечером.

7-го числа этого месяца — день рождения Мари (дочь Вяземского). Не придете ли вы провести этот день с нею?

Ваша покорнейшая и преданная жертва Вяз.

                                                                                                             Суббота»

Можно предположить, что ухаживание Вяземского на этом вечере было особенно настойчивым, что не понрави­лось Наталье Николаевне, и она дала ему это понять. При­езд княгини Пушкиной - предлог для примирения.

Но еще более интересно письмо П. А. Вяземского от 26 июня 1843 г. (Год в письме не проставлен, но нет никако­го сомнения, что оно может относиться только к 1843 году, так как именно в этом году Наталья Николаевна была в Реве­ле. Подробнее об этой поездке мы скажем далее):

«Чтобы не иметь более безрассудного вида, чем на самом деле, прошу вашего разрешения объяснить, почему я не пришел к вам перед отъездом. Много раз я готов был сде­лать это, но всегда мне не хватало смелости. А знаете ли — какой смелости? Боязнь показаться смешным перед вашими детьми и прислугой. Ваша сестра меня нисколько не смуща­ет. Она разумна и добра, а следовательно, беспристрастна. Она должна понимать каждого, и если она меня осуждает в некоторых случаях, в других, я уверен, она отдает мне должное и понимает меня. А вы, вы меня смущаете еще меньше, потому что что бы вы ни говорили или ни делали, но в глу­бине вашего сердца, если оно у вас есть, в глубине вашей со­вести, если она у вас есть, — вы должны признать, что вы ви­новаты передо мною. Поймем друг друга: вы виноваты в эго­изме, доходящем до безразличия и до жестокости. Разреши­те вас спросить: пожертвовали ли вы хоть когда-нибудь для меня малейшей своей прихотью, малейшим каким-нибудь желанием? Поколебались ли вы когда-нибудь хоть на один момент сделать то, что, вы знали, мне будет неприятно или огорчительно? Отвечаю за вас: никогда! тысячу раз никог­да! Не будем говорить о том, что моя взыскательность все­гда имела в виду ваши интересы, а не личный каприз с моей стороны, выгодный только для меня, но поймите, что не может быть никакой дружбы, искренней дружбы и привязанности без взаимности, без взаимных уступок, а вы, вы никогда не хотели мне сделать никакой уступки, следствен­но, я был подле вас дураком, мебелью, я был для вас просто безразличной привычкой, и я хорошо сделал, что уехал. В один прекрасный день я пробудился, не знаю толком, как и почему, так как в вашем поведении ничто не изменилось, ни в том, что я переносил в течение долгого времени с таким ослеплением и примерным самоотвержением, — но в конце концов час пробил, это была капля, переполнившая чашу. Конечно, я мог и должен был бы действовать иначе. Я мог бы отдалиться от вас духовно и, не делая шума, продолжать у вас бывать. Я должен был бы так поступить и ради вас, и ради себя, и ради других. Это правда. Я был неправ и никто от этого не страдает больше, чем я. Я даже могу сказать, что страдаю один. Потому что, если бы у меня были хоть какие- нибудь сомнения в характере ваших ко мне чувств или, вер­нее, в отсутствии всяких чувств, вашего поведения после на­шей ссоры было бы достаточно, чтобы их полностью рассе­ять. Если мое предположение ехать в Ревель после возвра­щения от Мещерских мешает вашему намерению, скажите мне, пожалуйста, потому что я охотно от него откажусь и предоставлю вам возможность ехать одной.

Во всяком случае, вернувшись в Петербург, я воспользу­юсь предлогом моего отсутствия, чтобы появиться перед ва­шими детьми в качестве Петра Бутофорича, как и прежде.

26 июня (1843) В. »

Письмо это, видимо, отражает истинное отношение На­тальи Николаевны к Вяземскому. В конце концов ей надое­ли и его «романтические чувства», и приписывание ей несу­ществующих увлечений, надоело постоянное ревнивое вмешательство в ее жизнь, чтение нотаций, и она ему это вы­сказала...

Ухаживание Вяземского, женатого человека, за вдовой поэта говорит нам по меньшей мере о его неуважении к па­мяти Пушкина. Он убеждает Наталью Николаевну, что ее сердцу только одного прошлого недостаточно, что ему нуж­но и будущее. Графиня Фикельмон говорила, что Вяземский считал себя неотразимым и воображал, что все красивые женщины должны в него влюбляться. Можно понять его увлечение необыкновенной красотой Натальи Николаев­ны, но нельзя простить его навязчивости, хотя и прикрыва­емой словом «дружба». Любопытно, что Вяземский называ­ет себя «Бутофоричем». Что он хотел этим сказать? Значит ли это, что и впредь, как и раньше, он будет появляться в гостиной Натальи Николаевны только в качестве мебели, «бутафории», «отдалившись от нее духовно»?