Пётр Мельников - Залпы с берега

Осмуссар был подчинен военно-морской базе Ханко. На острове имелось три батареи: башенная 180-миллиметровая, открытая 130-миллиметровая и противокатерная 45-миллиметровая. Возглавлял гарнизон майор Евгений Вержбицкий. Всего семь километров воды отделяли остров от материка. Но эти семь километров оставались непреодолимыми для врага. Фашисты засыпали Осмуссар снарядами и бомбами. Но хорошие укрытия надежно защищали островитян, и их потери были незначительны. Больше неприятностей им доставлял голод в боеприпасах и продовольствии.

Понимая это, противник предъявил осмуссарцам 4 ноября ультиматум: "К 12 часам дня 5 ноября прекратить сопротивление, всем построиться у кирки и поднять над ней белый флаг".

Всю ночь моряки шили флаг из кусков оказавшейся на складе красной материи. И к полудню алое полотнище взвилось над киркой, а все батареи острова ударили по врагу.

И снова на остров обрушились снаряды и бомбы. В отчаянной попытке высадить десант к нему подходили миноносцы, торпедные катера и шлюпки. Подходили с разных сторон. Но все эти попытки были решительно, с большими потерями для противника отбиты.

Лишь к концу месяца, когда приближающийся ледостав грозил сделать оборону острова безнадежной, командование решило оставить его. В ночь на 27 ноября гарнизон Осмуссара взорвал орудия и погреба и был эвакуирован на Ханко.

Зимние будни

Новый год мы с Пономаревым и Мельником встретили старшими лейтенантами, а Макаров - капитаном. По еду-чаю новогоднего праздника в ленинской комнате нашего блока была устроена елка. Матросы постарались, раздобыв высоченную красавицу, густо пахнувшую хвоей,:

Вечером раздали посылки из тыла. Потом все свободные от вахт и дежурств отутюженные, чисто выбритые, пахнувшие одеколоном - собрались в ленинской комнате. Киномеханик наладил аппарат, и на экране появились профессор консерватории Антон Иванович и его своевольная дочка Симочка, проходимец Керосин Бензинов и другие знакомые персонажи много раз виданной комедии. И таким беззаботно-счастливым уютом мирной жизни дыхнуло с экрана, что защемило сердце. А потом крутили очередной фронтовой киносборник. И хоть война там выглядела приукрашенно-облегченной, а враги не только жестокими, но и непроходимо глупыми, картина вернула нас в круг нынешних настроений и забот.

В полночь майор Тудер и батальонный комиссар Томилов поздравили краснофлотцев и командиров с Новым годом, пожелали им новых боевых успехов. После этой небольшой официальной части загремела радиола, и начались танцы вокруг елки. "Кавалеры" и "дамы" менялись местами после каждого танца...

А чуть ли ни на другой день у нас появилась новая забота. Мазут, который сжигался в топках наших котлов, подходил к концу. Пришлось кочегарам заняться заготовкой дров. Но это был лишь частичный выход из положения. Дрова не могли дать столько тепла, чтобы прогреть все помещения массива. С их помощью можно было лишь поддерживать необходимую температуру в погребах, на боевых постах и в командных пунктах.

В кубриках стало морозно. В сочетании с голодным пайком это создавало настоящее бедствие. Каждый день кто-нибудь из краснофлотцев отправлялся в лазарет. У многих появились отеки. Жить в бетонированном подземелье, где стены дышали ледяной сыростью, стало невозможно.

До войны все артиллеристы жили в благоустроенных казармах. Поддерживать там тепло было гораздо легче. Но казармы находились примерно в полукилометре от главного массива, и это было слишком далеко, чтобы личный состав батареи мог по тревоге немедленно прибыть на боевые посты. Впрочем, казармы и строились, как жилища мирного времени. Сейчас их занимали бойцы различных обеспечивающих подразделений и команд, формируемых для надобностей сектора. Словом, о возвращении туда не могло быть и речи.

А выход из положения надо было искать. Я вспомнил, как неплохо была у нас в землянках на Бьёрке. И предложил построить землянки около блока. Начальство одобрило эту мысль. И вот с внешней стороны железнодорожной колеи, проходившей вдоль всего массива, рядом с его тыловыми стенами, краснофлотцы начали рыть и обшивать деревом землянки. Через несколько дней они были готовы - по одной на каждую башню и на взвод управления.

Называться они стали, конечно же, кубриками. В землянках стояли чугунные печки. Дров заготавливали в достатке. Дневальные выступали в роли хранителей огня, и ни одной жалобы на холод не раздавалось. Электрики подвели в землянки ревуны, которыми подавался сигнал тревоги. До входа в блок было всего несколько десятков метров, и никаких заминок с выполнением команды "К бою!" не происходило. В общем, боевая готовность батареи оставалась не менее высокой, чем раньше.

Перебрался и я из своего командного пункта, где постоянно жить стало невмоготу. Вместе с другими командирами батарей я устроился в небольшом деревянном домике, находившемся около блока. Там размещалась канцелярия, но мы справедливо рассудили, что для нее хватит и половины помещения.

Сержанты и краснофлотцы ходили теперь питаться в большую двухэтажную столовую форта. Нашу командирскую кают-компанию тоже вынесли из бетона. Для нее приспособили деревянную постройку, стоявшую около горжи.

Впрочем, какая это была кают-компания? Не звучали в ней послеобеденные споры и шутки. Не засиживались здесь за долгими вечерними беседами, из которых молодежь черпала премудрости службы, слушая, как старшие обсуждают и тактические соображения, и житейские дела. Завтраки, обеды и ужины занимали теперь считанные минуты - порции были мизерными. А поев и не наевшись, каждый торопился уйти, чтобы не дразнить себя запахами, доносившимися из кухни.

Все резервы для улучшения питания командование форта исчерпало. Скот в подсобном хозяйстве был забит. Оставалось только несколько лошадей - наша основная тягловая сила.

Три раза в день всех красногорцев потчевали бурой горькой жидкостью. Это был хвойный настой, введенный в наш рацион по предложению врачей. Он должен был предупредить заболевания цингой и другими болезнями, связанными с авитаминозом. Кое-кто заявлял: "Пусть сами доктора пьют это пойло, а я обойдусь, хуже не будет". Таких заставляли пить в приказном порядке. Но со временем все убедились, что настой действительно помогает, и необходимость в каком-либо нажиме тут отпала.

Как ни тяжело было с едой, но мы не забывали, что ленинградцам еще тяжелее.

Как раз в эти январские дни выписался из лазарета краснофлотец Федоров, побывавший перед тем в Ленинграде. Служил Федоров на нашей батарее наводчиком. Принадлежал он к племени людей веселых, неунывающих, сердечных. Такие обычно пользуются в коллективе всеобщей любовью.