Михаил Люстров - Фонвизин

По свидетельству современников, во время одной из неизвестно когда случившихся болезней Екатерины Никита Панин ищет способ прогнать монаршую скуку и предлагает ей послушать его секретаря, который «обладает редким даром подражать всякому голосу». Вызванный Фонвизин разыгрывает уморительную сценку: первые вельможи государства спорят за партией в вист, а основатель воспитательного дома и Смольного института, директор Кадетского корпуса, президент Академии художеств, автор «Генерального учреждения о воспитании юношества обоего пола» и личный секретарь императрицы Иван Иванович Бецкой прерывает их своими бесконечными рассуждениями о воспитательном доме, ломбарде и Институте благородных девиц. Выступление Фонвизина, сумевшего необыкновенно точно воспроизвести голоса знаменитых государственных мужей Российской империи, произвело ожидаемое действие, Екатерина «развеселилась» и милостиво сообщила собрату по перу, что «остается довольна новым с ним знакомством».

Примечательно, что Фонвизин был не единственным пародистом, разыгрывавшим в присутствии Екатерины забавные «представления»: среди многочисленных «проделок» обер-шталмейстера Льва Нарышкина известна показанная им в 1783 году сценка «Княгиня Дашкова произносит речь при открытии Российской академии». Как и Фонвизин, Нарышкин обладал талантом подражать голосам и манерам самых разных людей, за свою склонность к паясничанью был назван императрицей арлекином и сам становился объектом насмешек императрицы. По ее наблюдению, оказавшись рядом, крайне не расположенные друг к другу Нарышкин и Дашкова отворачиваются друг от друга и составляют уморительную фигуру, напоминающую двуглавого российского орла, а в комедии-пословице «За мухой с обухом» эти не переносящие друг друга персонажи выведены под именами Постреловой и Дурындина. Искусством подражания владел и сам Потемкин: известно, что он развлекал императрицу, изображая ее не вполне правильный русский выговор. Правда, в отличие от прочих потешающих Екатерину «дразнителей», фаворит императрицы «играл» не кого-то из влиятельных вельмож, а ее саму, шутил с возлюбленной, а не почтительно развлекал всемилостивейшую повелительницу.

В своем первом, отправленном еще в 1763 году, петербургском письме юный Фонвизин обещает сестре Феодосии прислать ей книгу знаменитого автора «Перелицованного Вергилия» Поля Скаррона, «который почитается преславным шутом». Вероятно, называя блистательного французского поэта «шутом», Фонвизин имеет в виду лишь его необыкновенное остроумие, почитает его изрядным шутником; однако в других писаниях он употребляет это слово по отношению к достойным всяческого осуждения гаерам и балагурам, по предположению Якова Грота, к тому же Льву Нарышкину. Не шутом ли, охотно лицедействующим перед «большими господами», выглядит потомственный дворянин Денис Иванович Фонвизин? Не потешает ли он почтенную публику? Ответить на этот вопрос не так-то просто. Ясно только, что «российская Минерва» Фонвизина не только недолюбливает, но и не воспринимает всерьез, для нее он не больше чем самовлюбленный панинский наперсник, пустой забавник, шутовским способом привлекающий к себе внимание «большого двора» императрицы и достойный всяческого осмеяния. По словам Вяземского, ознакомившись с «одним политическим сочинением», составленным по указанию Никиты Панина и предназначенным для великого князя Павла Петровича (надо понимать, речь идет о «Рассуждении о непременных государственных законах»), она, «шутя в кругу приближенных своих», произнесла: «Худо мне жить приходится: уж и господин Фон-Визин хочет учить меня царствовать».

Фонвизин же продолжает переводить наставления для монархов и по возвращении из Франции обращается к сочинениям восточных мудрецов. Своеобразным продолжением «Слова похвального Марку Аврелию» (1777) стала «Та-Гио, или Великая наука, заключающая в себе высокую китайскую философию» (1779), правда, переведенная им с того же французского. Источник фонвизинского перевода и короткая история его бытования в Европе XVIII века известны и детально изучены. В 1730 году эта книга, якобы созданная учениками самого Конфуция, была издана ориенталистом и исследователем истории Древней Руси петербургским академиком Готлибом Зигфридом Байером. Переведенная затем французским китаистом аббатом Пьером Марциалом Жибо, «Та-Гио» была включена в состав выходивших в Париже с 1776 года (незадолго до появления там самого Фонвизина) «Исследований, касающихся истории, наук, искусств, нравов, обычаев и т. д. китайцев» и в таком виде стала известна русскому автору. Взявшись за перевод «Та-Гио», Фонвизин работает с неизвестным ему, но хорошо знакомым европейскому научному сообществу материалом, перечисляет труднопроизносимые имена китайских правителей и неизвестные факты китайской истории. Но не история Древнего Китая интересует русского переводчика — мысли, обнаруженные в этом «памятнике древнего красноречия и мудролюбия», кажутся ему справедливыми и полезными для любого современного правителя. Вслед за древним китайским философом Фонвизин объявляет, что важнейшими качествами истинного монарха являются мудрость и добродетель и лишь благодаря им, а не богатству и изобилию государство достигает истинного «великолепия»; что престол поддерживается «верностью, правотой и честностью», а сокрушается «гордыней, коварством и злобой»; что важнейшим «сокровищем государства» всегда было и будет правосудие; что для своего народа государь должен быть «как отец и мать» и что монарх, стремящийся «достичь совершенства премудрости и добродетели», должен научиться смотреть на мир глазами своих подданных.

Надо сказать, что во второй половине XVIII века китайско-японская тема вызывала у русского читателя самый живой интерес, и перевод Фонвизина пополнил число русских изданий, посвященных языку, нравам и истории далеких восточных соседей: в 1750-х — середине 1760-х годов в журнале «Ежемесячные сочинения» были опубликованы «Рассуждения о китайском языке из писем барона Гольберга» и «Переводы с китайского языка», во второй половине 1780-х годов комедиограф и переводчик Михаил Иванович Веревкин предложил вниманию любознательных, но не владеющих французским языком отечественных читателей четыре тома «Записок китайских», тех самых «Исследований, касающихся истории… китайцев», а незадолго до этого, в 1780 году, не с французского, а, по всей видимости, с маньчжурского языка это сочинение перевел отечественный синолог Алексей Леонтьев. В том же 1780 году Николай Иванович Новиков издал историю жизни Конфуция, а несколько ранее, в 1773 году, старинный знакомый Фонвизина И. Г. Рейхель выпустил книгу «Краткая история Японского государства», в которой, между прочим, отмечается, что японские мужчины невероятно ревнивы, что японский театр необыкновенно хорош и что японцы превзошли китайцев в книгопечатании, хотя и уступают им в искусстве стрельбы из пушек. В России военная мощь китайских мудрецов вызывала не меньшее беспокойство, чем в Японии — не случайно в 1787 году Екатерина II будто бы сказала Державину, что намеревается жить до тех пор, пока не «вышвырнет» турок из Европы, не «наладит торговлю» с Индией и не «собьет спесь» с Китая. Дальний Восток выглядел соседом загадочным, страшным и притягательным, а сходство взглядов писавшего на древнеримскую тему современного французского и древнего китайского философов казалось Фонвизину бесспорным и поразительным.