Н. Урванцев - Таймыр - край мой северный

И вот 30 апреля мы тронулись в дальний путь. Шли большим караваном: Поротовы — с семьями, с летним имуществом, с разборными шестовыми чумами и мы со своим грузом. Зимнюю одежду и лишние вещи упаковали в тюки и оставили на санках у изб. Их никто не тронет — таков закон тундры и его свято соблюдают все. В запряжках было до 250 оленей и столько же запасных. Кроме того, имелся молодняк и стельные важенки, отел которых должен начаться с середины мая. Охраняли стадо лайки. Маленького роста, белые, пушистые, они бойко бегали вокруг, не давая отбиться ни одному оленю. Все животные в стаде казались нам одинаковыми, однако каждый хозяин не только отличал своих оленей от чужих, но и знал любого оленя в отдельности, его силу и в соответствии с этим запрягал.

Первый день прошли около десяти километров. Не все еще ладилось: то порвется сбруя, то запутаются олени, то кладь развяжется, надо было останавливаться и исправлять. Вел караван Максим, у него на прицепе нарты с частями шлюпки; за ним шел Егор, потом Дмитрий. Женщины на санках с вьюками замыкали аргиш. За моими санками шли две нарты с участниками нашей экспедиции, я пробирался сбоку, чтобы в любой момент прийти на помощь. Место для ночевки выбирали непременно у ягельного пастбища с неглубоким снегом, чтобы оленям было легко копытить. Ночью мужчины по очереди, на "легкой санке", с ружьем караулили стадо, оберегая его от волков.

Утром пили чай, завтракали. Затем ловили и запрягали оленей. Уходило на это часа четыре, а то и больше, сборы сопровождались веселым гамом, гиканьем пастухов, лаем собак. После запряжки снова пили чай и только тогда пускались в путь.

Однажды, когда мы запрягали оленей, готовясь в путь, произошел случай, свидетельствующий об их всеядности. Мы с Максимом разговаривали и курили. Он завернул в свой кисет спички, бумагу и положил рядом. В это время к нам подошел олень — "учак" (обученный ходить под вьюком). Не успели мы опомниться, как олень схватил кисет и разом проглотил. Поймали его за рога, да поздно — кисет-то уже в желудке. Пришлось оленя заколоть, иначе бы он погиб. Кисет со спичками и бумагой вернулся к своему хозяину цел и невредим. На одной нарте был упакован бидон с керосином, так на стоянках около него между оленями шла драка из-за того, чтобы полизать запачканную нарту и снег около нее. Хлеб надо было возить в ящиках, а не в мешках, иначе на стоянке олени могли порвать мешки и за ночь его съесть.

Через четыре дня прибыли на Коренное-Филипповское. Здесь только одна заброшенная изба: нет ни окон, ни дверей, внутри все забито снегом. В районе поселения нас догнал Василий Поротов из Беленького, осматривавший песцовые ловушки. Он принес неприятную весть: по тракту начался грипп, на станке Урядник болели уже человек 20. Боюсь, не прихватить бы и нам эту заразу. И действительно, через два дня на стоянке в верховьях реки Рассохи заболел Максим — головная боль, ломота в костях, кашель. У него-то как раз и пил чай заезжавший Василий. Понимаю, что дальше идти нельзя — могут заболеть и остальные. Взял на себя обязанности лекаря: усиленно даю больным лекарства, не разрешаю выходить из чумов на улицу раздетыми и пить холодную воду, велю лежать хорошо укрытыми, рекомендую теплое питье. Словом, делаю все, что в моих силах, чтобы помочь больным. В конце концов все переболели, но, к счастью, без осложнений. Из нашей экспедиции никто не заболел. Простояли на месте, пока больные не поправились. А тем временем начали телиться важенки, однако массовый отел будет в конце мая. Погода стояла ясная, мороз около 10 — 15 градусов. Это счастье для всех — и для больных людей и для новорожденных телят.

Удивительное это животное — северный олень! Всем своим существом он приспособлен к суровым условиям. Вот только что появился на свет прямо на снегу черный теленок. Полежал не более часа, в то время как мать рядом копытила ягель. Потом она подошла к теленку, подтолкнула его мордой, и вот он уже встал, пошатываясь на своих длинных и тонких ножках, потянулся мордочкой и стал сосать. Немного погодя оленуха направилась к стаду, а теленок медленно, на своих слабых, плохо слушавшихся ходульках заковылял за ней. Пройдет несколько часов, и он будет бегать, а дня через два-три его и человек не догонит.

16 мая пошли дальше и, перевалив через водораздел, спустились в бассейн верховьев реки Дудыпты. При впадении в нее речки Муксун стояло несколько старых амбаров для хранения вяленой и сушеной рыбы. Рядом небольшое кладбище. Очевидно, здесь летуют уже давно, не один десяток лет. В этом месте будет стоять Максим с семьей, а немного выше по реке остановятся на лето и остальные. Дальше, к Горбите, повезут только нас и наш груз. В запряжку возьмем крепких быков, да на подсмену им еще десятка два и постараемся добраться до Горбиты в три-четыре перехода. Для ночлега берем только один большой шестовой чум.

В путь тронулись 22 мая и уже на другой день, перевалив через невысокую валунно-галечную водораздельную гряду, стали спускаться в бассейн реки Верхней Таймыры. Вскоре нашли лощину, где, по мнению Максима, должно лежать верховье Горбиты, и пошли по ней вниз. Реки еще не видно, только ручей. Максим уверяет, что это и есть Горбита. По каким признакам он установил это, как сориентировался среди безбрежной снежной равнины, для меня осталось загадкой. Тут, вероятно, помогает и феноменальная зрительная память, и инстинкт ориентации.

На стоянке, вдали на сопке, Максим заметил группу диких оленей. Мясо нам всем было необходимо, а колоть для этого домашних оленей можно было только в крайнем случае. Я взял свою винтовку типа маузер, Максим — берданку, и мы на оленях подобрались к диким из-за бугра метров на 150. Максим порывался подползти еще ближе, его берданка на таком расстоянии была ненадежна, но я остановил его, решив показать бой своего оружия. Лежа за валунами, я отлично видел в оптический прицел, как животные спокойно паслись по склонам. Выбрав самого дальнего оленя, я прицелился и выстрелил… Олень упал, а я сразу перевел прицел на следующего. Пятью выстрелами я добыл пять оленей. Максим был поражен и долго рассматривал мою винтовку.

Живо сняли шкуры, разделали туши, отвезли их в лощину, засыпали снегом и заложили камнями. На обратном пути Максим их заберет. Себе мы оставили только одну тушу. Шкуры плохие, линялые, годятся только на замшу, их тоже заберет Максим.

На третьем переходе подошли к устью реки Волчьей. Тут будем выбирать место для нашей базы. Пока отпрягали оленей, я составил текст телеграммы в Ленинград в Геолком, в которой сообщал о прибытии к месту работ. Телеграмму и письмо председателю Дудинского исполкома уложил в пакет и передал Максиму с наказом срочно переслать в Дудинку. К пакету прикрепил птичье перо — символ того, что пакет должен лететь, как птица. Этот метод действовал на Севере безотказно, и бывало, что весть с Хатанги попадала в Дудинку на третий день. Телеграмма на телеграф пришла быстро и была передана. Я сообщал: "Дошли до Горбиты база на Волчьей после ледохода пойдем Таймыру". А в Ленинграде получили: "Дошли до орбиты беда волками после ледохода найдем Тамару". В Геолкоме только руками развели.