Пржевальский - Ольга Владимировна Погодина

Таким образом, снаряженная экспедиция, состоящая из Пржевальского, Пыльцова и двух казаков, выступила 25 февраля из Пекина, где стояла уже прекрасная весенняя погода — термометр показывал в тени 14 градусов тепла. Однако по мере продвижения на север становилось все холоднее, и вот уже на восходе солнца мороз мог достигать минус 14 градусов.

17 марта экспедиция прибыла в город Долоннор[46], чтобы наблюдать весенний пролет птиц на озеро Далайнор. Сопровождаемые толпой зевак, путники долго ходили по улицам, отыскивая гостиницу, в которой можно было бы остановиться, однако их никуда не пустили. По совету знакомого монгола утомленные путешественники отправились просить пристанища в монгольской кумирне, где их наконец встретили радушно и отвели в фанзу — так назывались китайские дома из самана или кирпича с соломенными крышами.

Немного отдохнув, путники покинули Долоннор и верстах в сорока от города вступили в пределы аймака Кэшиктэн. Отсюда вплоть до озера Далайнор протянулись песчаные холмы, известные у монголов под именем Гучин-Гурбу, то есть «тридцать три»; Такое название было дано, вероятно потому, что вокруг раскинулось бесчисленное множество невысоких песчаных холмов, порой совершенно оголенных, а порой поросших кустарником, в которых водились лисы, куропатки, волки и косули. Без проводника в этой местности легко было сбиться с дороги, так что, изрядно поплутав, экспедиция прибыла к озеру Далайнор только 25 марта. В ту же ночь они наблюдали травяной пожар: огонек на горизонте за 2–3 часа разросся, целиком залив светом близлежащую гору и отбрасывая в низкое небо клубы дыма и багровые сполохи.

Озеро Далайнор, крупнейшее из озер Юго-Восточной Монголии, лежит на северной окраине холмов Гучин-Гурбу. Формой оно напоминает сплюснутый эллипс, вытянутый большой осью от юго-запада к северо-востоку. Вода в озере соленая, и тем не менее перелетные птицы делают именно здесь остановку на своем ежегодному пути на север, в родные края.

«Действительно, в конце марта мы нашли здесь множество уток, гусей и лебедей. Крохали, чайки и бакланы встречались в меньшем числе, равно как журавли, цапли, колпицы и шилоклювки. Два последних вида вместе с другими голенастыми стали появляться лишь с начала апреля; хищных птиц было вообще мало, равно как и мелких пташек. Сильные и холодные ветры, постоянно господствующие на Далай-норе, много мешали нашим охотничьим экскурсиям; однако, несмотря на это, мы столько били уток и гусей, что исключительно продовольствовались этими птицами. Иногда даже запас переполнялся через край, и мы стреляли уже из одной охотничьей жадности; лебеди давались не так легко, и мы били их почти исключительно пулями из штуцеров».

После 13-дневного пребывания на берегах Далайнора экспедиция вернулась в Долоннор, чтобы следовать в Калган.

Глава вторая. Ордос

На землях цахаров. — Немного о верблюдах. — Остановка в Калгане. — Из Калгана к истокам Желтой реки. — Охота на аргали — горных баранов. — Плутания без проводника. — Джейраны. — Кумирня Шара-дзу и разрушенные статуи. — Порядок вьючных хождений. — Ала-шань и город Дынь-юань-ин. — Алашанский амбань и его гостеприимство. — Тяжелое решение возвратиться. — Болезнь Пыльцова. — Тяготы зимнего похода. — Пропажа верблюдов. — Возвращение в Калган.

Помимо научных целей, у Пржевальского были и менее очевидные — разведывательные. Когда он пишет о трудностях глазомерной съемки, то указывает, что помимо очевидных трудностей с рельефом местности, есть еще трудность держать это в тайне от местного населения. Равно как и карты местности, которые путешественник делал, — в сочетании с его точными описаниями это были поистине бесценные для русского военного ведомства сведения.

«При исполнении съемки во время путешествия необходимо было всегда соблюдать, во-первых, точность самой работы, а во-вторых, держать это в секрете от местного населения. Оба условия были одинаково важны. Знай местный люд, в особенности китайцы, что я снимаю на карту их страну, затруднения нашего путешествия увеличились бы вдвое и едва ли бы мы могли свободно пройти по густонаселенным местностям. К великому счастью, в течение всех трех лет экспедиции я ни разу не был пойман с поличным, то есть с картой, и никто не знал, что я снимаю свой путь»[47].

Сделав в Долонноре необходимые покупки, экспедиция направилась в Калган по обширным степям, служившим пастбищами для табунов богдо-гэгэна. Каждый такой табун, называемый у монголов даргу, состоял из 500 лошадей и находился в заведовании особого чиновника; эти табуны предназначались для войска во время войны.

«Почти без всякого присмотра бродят огромные табуны лошадей на привольных пастбищах северной Халхи и земли цахаров. Эти табуны обыкновенно разбиваются на косяки, в которых бывает 10–30 кобыл под охраной жеребца. Последний ревниво блюдет своих наложниц и ни в каком случае не позволяет им отлучаться от стада; между предводителями косяков часто происходят драки, в особенности весной. Монголы, как известно, страстные любители лошадей и отличные их знатоки; по одному взгляду на лошадь номад верно оценит ее качества. Конские скачки также весьма любимы монголами и обыкновенно устраиваются летом при больших кумирнях. Самые знаменитые скачки бывают в Урге, куда соревнователи приходят за многие сотни верст. От кутухты назначаются призы, и выигравший первую награду получает значительное количество скота, одежды и денег».

Немало точных и порой забавных описаний припасено у Пржевальского «о самом характерном и замечательном животном Монголии верблюде. Он вечный спутник номада, часто главный источник его благосостояния и незаменимое животное в путешествии по пустыне. В течение целых трех лет экспедиции мы не разлучались с верблюдами, видели их во всевозможной обстановке… Монголы называют свое любимое животное общим именем „тымэ“, затем самец называется „бурун“, мерин „атан“, а самка „инга“. Во всей Монголии наилучшие верблюды разводятся в Халхе; здесь они велики ростом, сильны, выносливы. В Ала-шане и на Кукуноре верблюды гораздо меньше ростом и менее сильны; сверх того, на Кукуноре они имеют более короткую, тупую морду, а в Ала-шане более темную шерсть. Эти признаки, сколько мы заметили, сохраняются постоянно, и весьма вероятно, что верблюды Южной Монголии составляют особую породу, отличную от северной. Степь или пустыня с своим безграничным простором составляет коренное местожительство верблюда; здесь он чувствует себя вполне счастливым, подобно своему хозяину монголу. Тот и другой бегут от оседлой жизни, как от величайшего врага, и верблюд до того любит широкую свободу, что, поставленный в загон хотя бы на самую лучшую пищу, он быстро худеет и наконец издыхает…

Вообще верблюд весьма своеобразное животное. Относительно неразборчивости пищи и умеренности он может служить образцом, но это верно только для пустыни. Приведите верблюда на хорошие пастбища, какие мы привыкли видеть в своих странах, и он, вместо того чтобы отъедаться и жиреть, станет худеть с каждым днем. Это мы испытали, когда пришли с