Джим Корбетт - Леопард из Рудрапраяга

С ружьем моего калибра я легко мог застрелить одного из оленей, и, насколько я понимал, голова такого самца была бы рекордным охотничьим трофеем, но, хотя я отправился в это утро с целью их найти и снабдить лагерь мясом, сейчас мне стало ясно, что настоятельной необходимости в этом не было. К тому же оленина могла оказаться жесткой, поэтому вместо того, чтобы использовать ружье, я встал во весь рост, и шесть наиболее удивленных оленей во всем Кашмире молниеносно исчезли из поля зрения, а в следующий момент я услышал, как они стремглав спускались сквозь подлесок по той стороне холма.

Наступило время возвратиться назад в бунгало. Я решил спуститься по травянистому склону и пробраться через редкий лес у подножия горы. С одного края склон вел к более легкому спуску, при условии, что каждый шаг следовало делать осторожно и ставить ноги в надлежащее место. Я двинулся посередине этой открытой площади, и, когда пробежал около шестисот ярдов, в поле моего зрения попалось что-то, белевшее на скале у опушки леса с левой стороны склона, примерно в трехстах ярдах ниже того места, где я находился. Быстрый взгляд убедил меня, что этот белый предмет — коза, возможно, заблудившаяся в лесу. Уже две недели мы были без мяса, а я обещал Фортескью принести с собой что-нибудь, и вот мне представился удачный случай. Коза меня видела; если бы я только мог усыпить ее подозрения, тогда, возможно, она дала бы мне подойти к ней достаточно близко, чтобы я смог схватить ее за ноги. Поэтому, сбежав вниз вприпрыжку, я срезал угол слева, не спуская глаз с животного. Если бы только оно осталось стоять на месте — трудно придумать лучшую ситуацию для его поимки, так как плоская скала высотой около пяти футов, на самом краю которой стояла коза, выступала, нависая над склоном. Скрывая от козы, что я наблюдаю за ней, и равномерно двигаясь, я, проходя мимо скального выступа, сделал левой рукой взмах, чтобы схватить ее за передние ноги. Издав тревожный звук, напоминающий чиханье, животное попятилось, избежав моей руки, и когда я полностью вышел из-за скалы и повернулся, то, к моему изумлению, увидел, что животное, которое я принял за белую козу, оказалось кабаргой-альбиносом.[29] Только десять футов разделяли нас, меня и маленькое животное — добычу охотника, и вот оно храбро решилось во что бы то ни стало не отступать и, фыркая, с вызовом на меня глядело. Снова я повернулся и спустился под гору на пятьдесят ярдов. Обернувшись, я увидел оленя, все еще стоявшего на скале, возможно поздравлявшего себя с тем, что, напугав меня, заставил бежать.

Когда несколькими неделями позже я рассказал о случившемся смотрителю охоты, он выразил сожаление, что я не застрелил оленя. Ему очень хотелось знать точное местонахождение и район, где я видел животное, но так как моя память на места и мои описания местности, к большому сожалению, бывают ошибочными, то я не думаю, что именно эта кабарга украшает какой-либо музей.

Самцы-леопарды приходят в крайнее бешенство в случаях вторжения других леопардов в район, который они рассматривают как свой собственный. Правда, территория людоеда распространялась на площадь в пятьсот квадратных миль, на которой, возможно, были и другие самцы-леопарды; но в этой, отдельно взятой местности людоед находился в течение нескольких недель и вполне резонно мог рассматривать ее как свою. И опять-таки сезон спаривания только кончился, леопард мог ошибочно принять мой клич за призыв самки, ищущей самца, поэтому, дождавшись, пока станет совершенно темно, я снова издал призывные звуки и, к моему удивлению и восторгу, немедленно получил ответ от леопарда, находящегося ниже и немного правее, примерно в четырехстах ярдах.

Поверхность земли между нами была покрыта большими скалами и разросшимися дикими и спутанными кустарниковыми зарослями. Я знал, что леопард не пойдет по прямой линии ко мне; возможно, он обойдет пересеченную ущельями местность и приблизится по боковому кряжу туда, где росло мое одинокое дерево. Когда зверь издал следующий призывный рык, я заметил, что леопард так и поступил. Пятью минутами позже я определил местонахождение хищника по его голосу, раздававшемуся с тропинки, начинавшейся от моего дерева и проходящей по переднему краю горы примерно в двухстах ярдах от меня. На этот его зов я ответил, чтобы дать ему направление. Тремя или, может быть, четырьмя минутами позже он снова позвал с расстояния в сто ярдов.

Ночь была темная. Я имел электрический фонарь, притороченный сбоку к ружью; палец лежал на спуске. От самых корней дерева тропинка уходила по прямой линии на пятьдесят ярдов, а дальше она резко изгибалась. Невозможно было заранее знать, когда и на какую часть тропинки следует направить луч фонаря, поэтому приходилось ждать, пока леопард не бросится на козу.

За изгибом тропинки и всего примерно в шестидесяти ярдах леопард снова подал голос и получил ответ. Он пришел от другого леопарда, находившегося вдалеке, на другой стороне горы. Вот какое осложнение! Одинаково неожиданное, сколь и несчастливое, ведь мой леопард находился уже слишком близко, чтобы имитация рычания могла обмануть его, а так как он слышал мой зов последний раз на расстоянии двухсот ярдов, естественно, он предположит, что застенчивая самка ушла дальше в горы и оттуда сейчас зовет его соединиться с нею там. Тем не менее еще осталась возможность, что леопард будет продолжать двигаться по тропинке до ее соединения с другой, спускающейся вниз с горы; в этом случае он, наверное, убьет козу, даже если и не станет ее есть. Но повезло не мне, а козе, потому что леопард срезал угол, образуемый двумя тропинками, и в следующий раз, когда я услышал его призывный глас, он был уже в ста ярдах дальше от меня и на сто ярдов ближе к вожделенной супруге. Призывы двух леопардов раздавались все ближе и ближе друг к другу и наконец прекратились. После длительного периода тишины концерт этих двух гигантских кошек стал доноситься, как я полагал, оттуда, где кончалась полоса лугов и начинался густой лес.

Счастье леопардов было полным, им повезло во многом и потому, что ночь оказалась темной, ибо, когда леопарды предаются любовной игре, их очень легко застрелить. То же самое можно сказать и о тиграх, но спортсмен-охотник, который отправляется пешком, чтобы наблюдать, как ухаживают тигры, должен быть вполне уверен, что он действительно хочет их увидеть, так как у тигрицы — и никогда у тигра — в это время весьма обострены все чувства. Ведь самцы этого кошачьего племени грубы в своем ухаживании и не представляют себе, как остры их когти.

Не погиб леопард, не умрет он и в эту ночь, но, может быть, это произойдет на следующий день или послезавтра, ибо дни его сочтены, конец его близок. На какой-то «длительный» момент то же самое я подумал о себе, так как без всякого предупреждения внезапный порыв сильного ветра потряс дерево, и моя голова и пятки сменили свое естественное положение относительно земли Гарвала. Несколько секунд я думал, что дереву никак не удастся выпрямиться, а мне будет невозможно войти в какой-либо контакт с ним. Когда давление от налетевшего шквала ослабло, дерево, а также я вернулись в свое первоначальное положение, которое мы занимали до того, как ветер чуть не свалил нас. Опасаясь, что может последовать что-то еще худшее, я быстро привязал ружье к ветке, чтобы освободить обе руки. Возможно, что сосна выдерживала много одинаково страшных, несущих беду шквалов, но никогда она не имела дополнительной тяжести в виде человеческого тела, увеличивавшего давление на ветви. Когда ружье оказалось в безопасности, я, взбираясь с одной ветви на другую до вершины дерева, обломал кругом все кисточки с иглами, до каких только мог дотянуться руками. Может быть, то было лишь мое воображение, но после того, как я проредил ветки дерева, мне показалось, что оно уже не перевернется вверх тормашками как уже один раз случилось. К счастью, сосна была сравнительно молодая и гибкая, а ее корни основательно укреплены, поэтому она в течение часа клонилась, опускалась и снова поднималась, словно травинка.