СТИВЕН АМБРОЗ - Эйзенхауэр. Солдат и Президент

Эйзенхауэр надеялся, что история эта не получит развития, но, когда генерал бьет рядового, такое скрыть не удается. Пресса в Сицилии пронюхала об этом. 19 августа Димари Бесс из "Сатердей ивнинг пост", Меррил Мюллер из Эн-Би-Си и Квентин Рейнолдс из "Колльер" пришли к Смиту и сказали, что они располагают фактами, но не хотели бы беспокоить генерала Эйзенхауэра. Они предложили сделку: если Пэттона сместят, они готовы похоронить эту историю.

Когда Смит принес это предложение в кабинет Эйзенхауэра, Эйзенхауэр грустно заметил: "Возможно, мне в конце концов придется с позором отослать Джорджи Пэттона домой". Он пригласил корреспондентов в свой кабинет, где чуть ли не умолял их позволить ему сохранить Пэттона. Эйзенхауэр сказал им, что "эмоциональное напряжение и импульсивность Пэттона — это как раз те качества, которые делают его в сложных ситуациях прекрасным армейским командующим. Чем сильнее он жмет на людей, тем больше жизней он спасает". Эйзенхауэр представил дело так, будто победа над Германией зависела от Джорджа Пэттона. В таких обстоятельствах репортерам не оставалось ничего другого, как скрыть историю с рукоприкладством *58.

Пэттон тем временем принес все требуемые извинения и написал своему боссу: "Я не могу подыскать слова, чтобы выразить мое огорчение, что дал тебе, человеку, которому я обязан всем и за кого я с радостью отдам жизнь, повод быть мною недовольным" *59.

Инцидент был исчерпан, во всяком случае на это надеялся Эйзенхауэр. Он настолько хотел сохранить этот инцидент в секрете, что не сообщил о нем Маршаллу даже после того, как Маршалл попросил оценить генералов, которые находятся под командованием Эйзенхауэра. В ответ Эйзенхауэр охарактеризовал Пэттона как человека энергичного, решительного и безрассудно смелого. У него войска продвигаются вперед там, где у другого обязательно остановились бы. Эйзенхауэр все-таки намекнул на рукоприкладство, добавив: "Пэттон, к сожалению, продолжает проявлять те предосудительные личные качества, о которых мы с вами хорошо знаем и которые доставляли мне неприятности во время последней кампании". Его описание было очень расплывчатым; он писал, что "привычка Пэттона... орать на подчиненных" переросла в "оскорбление людей". Эйзенхауэр заверил, что принял "самые суровые меры, и если это его не излечит, значит, он неизлечим". Он верил, что Пэттон излечился, частью благодаря его "личной лояльности вам и мне, но, главным образом, потому, что его неуемное желание быть признанным в качестве великого военачальника заставит его безжалостно подавить любую привычку, которая может поставить под вопрос достижение вожделенной цели" *60.

10 августа Эйзенхауэр проходил медицинскую проверку (рутинную процедуру перед присвоением полного генерала). Врачи нашли, что он переутомлен и что у него поднялось кровяное давление. Ему прописали недельный отдых и постельный режим. Пять дней спустя Эйзенхауэр отдохнул пару дней, оставаясь в спальне, но не в постели. Заглянувший к нему Батчер нашел его нервно расхаживающим по комнате. Увидев Батчера, он начал критиковать себя как военачальника.

По его мнению, он сделал две серьезные ошибки, обе явились результатом переоценки противника и вылились в чересчур осторожное продвижение вперед. Он считал, что в операции "Торч" должен был высаживаться восточнее, в самом Тунисе. Он также считал, что вторжение в Сицилию надо было осуществлять на ее северо-восточной оконечности, с двух сторон от Мессины, отрезая немцев и вынуждая их атаковать защитные порядки союзников *61.

Это была точная, пусть и болезненная самокритика, свидетельство твердой решимости разобраться в себе. Впереди ожидало еще много кампаний, и он не хотел повторения ошибок. Он был полон решимости быть в будущем смелее, избегать недальновидных решений, которые заканчиваются долгими изнурительными боями на измор, так характерными для Туниса и Сицилии.

Смелости от него требовала, в частности, ситуация, связанная с предательством немцев итальянцами. Правительство, возглавляемое маршалом Пьетро Бадольо, хотело выйти из игры. Эйзенхауэр, несмотря на критику, которой его в свое время подвергли за сделку с Дарланом, был готов принять итальянскую капитуляцию и пойти на уступки Бадольо, несмотря на фашистскую политику маршала. Черчиллю и Рузвельту такое развитие событий не нравилось, и они воздвигали немало препятствий на пути ведущихся секретных переговоров.

Бадольо хотел защиты от немцев. Для этого он потребовал, чтобы Эйзенхауэр еще до объявления итальянской капитуляции послал в Рим 82-ю воздушно-десантную дивизию. Эйзенхауэр согласился, но 8 сентября, когда дивизия взлетала с аэродромов в Сицилии, немцы вошли в Рим, и в последнюю минуту он отозвал авиатранспорты назад. Тем временем морской десант приближался к Салерно, что южнее Рима, готовясь к высадке в Италии.

Для Эйзенхауэра снова настало время ожидания, когда единственно разумное занятие — это молитва. Он написал два письма Мейми. "Вот я снова жду. От этого я становлюсь стариком!" Он пустился в мечтания о том, что они будут делать, когда снова окажутся вместе после войны: "Мне мечтается о лени, мягком климате и совершеннейшем довольстве" *62.

Войска Кларка приближались к местам высадки. Немцы занимали Рим. У них стояла дивизия в Салерно, и они могли быстро перебросить туда подкрепления. "Я должен честно признаться, — докладывал Эйзенхауэр Маршаллу, — что вероятность встретиться с серьезным сопротивлением весьма велика" *63.

Проснувшись 9 сентября, Эйзенхауэр узнал, что 5-я армия Кларка успешно высаживается на берег, но что немцы установили контроль над Римом, где паникует итальянское правительство. В пять часов утра король, Бадольо и самые крупные военные руководители вылетели из столицы в южном направлении под защиту союзных войск.

Никто не побеспокоился о том, чтобы отдать распоряжения итальянским сухопутным силам (их численность составляла около одного миллиона семисот тысяч человек); немцы разоружили большинство из них, а остальные смешались с местным населением, побросав свою военную форму. Почти за одну ночь перестала существовать итальянская армия, и Италия превратилась в оккупированную страну.

Эйзенхауэр телеграфировал Бадольо в Бриндизи, требуя предпринять действия. "Будущее и честь Италии зависят от той роли, которую готовы сейчас играть итальянские вооруженные силы", — писал Эйзенхауэр. Он просил Бадольо призвать патриотически настроенных итальянцев "взять каждого немца за глотку" *64.

Это не помогло. Итальянский флот, правда, вышел из портов, чтобы в конце концов присоединиться к союзникам, что открывало порты Бари, Бриндизи и Таранто для судов Каннингхэма, который захватил их и позволил 2-й британской воздушно-десантной дивизии оккупировать пяту Италии. Но что касается сухопутных сил, то все призывы к действию были для них что мертвому припарки. Если не считать флота, союзники получили от перемирия только символ власти в лице короля и Бадольо, которые, впрочем, бежали из своей столицы.