Федор Ошевнев - Чертова дюжина ножей +2 в спину российской армии

Как и сегодня, тогда Серков тоже сразу подумал, что надо бы вмешаться и предотвратить расправу, но… Не хватало еще завтра на призывной пункт с синяком под глазом или на скуле заявиться, а ведь подумать начальники могут всякое. Опять же на помощь женщин рассчитывать не приходилось. Ходи потом разукрашенный, доказывай, что ты не верблюд.

И лейтенант мысленно успокоил себя: «Подумаешь, проучат немного ябеду…» С укоряющими взглядами женщин офицер, правда, предпочел не встречаться.

Однако пожилая дама сделала именно то, что надлежало бы сделать ему самому, мужчине.

— Как вы можете? Звери! Сейчас же отпустите его! — гневно воскликнула она.

Даже такой, всего лишь словесный протест против готовящегося «заклания» вызвал немедленное замешательство в рядах «палачей». Чем оперативно воспользовалась «жертва», прорвавшая кольцо мучителей и помчавшаяся наутек в сторону ближайшей девятиэтажки.

Длинный парень выругался, но к женщине при молодом офицере, стоящем рядом, цепляться не посмел и молча отошел со своими приятелями. А вскоре к остановке подрулил очередной троллейбус. Серков в нем ехал и очень радовался, что мордастый не пристал к женщине, ибо в противном случае ему, офицеру, уж не миновало бы вмешаться и… неизвестно, как бы все потом обернулось. А в сегодняшнем случае…

Что ж, Интеллигент расчетливо оценил обстановку и расстановку сил. Но, не глядя в сторону компании парней, и он, и сидящие в автобусе женщины, и старик со слуховым аппаратом осуждающе посматривали на Серкова, должно быть, про себя возмущаясь: он-то, он, защитник Родины, почему молчит и не наведет порядок?

А защитника Родины злили эти осуждающие взгляды. Нет, он соглашался с теоретическим всеобщим мнением, что офицер всегда и везде должен вершить справедливость, и что военная форма ко многому обязывает, и что… Но…

Но по сути своей старший лейтенант не был героем, правда, и не стремился им хотя бы казаться в глазах окружающих (иные офицеры, он это точно знал, именно так и делали, красочно живописуя свои выдуманные подвиги). И так как, ко всему прочему, Серков обладал весьма заурядной внешностью и силой, то частенько тяготился офицерской формой, отчетливо ощущая, какой тяжелый груз ответственности он несет на плечах вместе с погонами, понимая, что от этого груза не освободишься даже в «гражданке» и на «гражданке» — то есть в гражданской одежде и вне стен воинской части.

Серков и в училище военное поступил не по призванию или, скажем, семейной традиции, а за компанию с одноклассником, увлекшись рассказами того о романтике офицерской профессии. И еще потому, что конкурс в выбранный военный вуз был небольшим. Ан судьба-владычица повернула все так, что Серков-то стал курсантом, друг же до проходного балла не дотянул и угодил в солдаты.

«Что, рискнуть одному выступить против шестерых? — думал Серков, меж тем как автобус продолжал рейс. — Ну, было бы парней двое, даже трое — куда ни шло. Тогда бы и этот, в очках, тоже встал, а сейчас, скорее всего, промолчит. И вряд ли компания настолько глупа, чтобы затевать драку в салоне. Просто выйдут следом за мной на остановке и набьют морду. Ушло время, когда офицер с собой личное оружие круглый год носил и можно было при случае хулиганам пистолетом пригрозить, а то и вообще под дулом до милиции довести. Сейчас — шалишь, пистолет только в наряд да на стрельбы. Ну, еще если начальником караула по сопровождению воинских грузов назначат, тоже в руки получишь. Или, может, оно и правильно? А то как шарахнут вечером сзади колом по голове — из своего же „пээма“ смерть потом примешь. Если же у бандюги стрелять рука не сподымется — все одно, „за утрату личного оружия“ трибунал засудит. Куда ни кинь, везде клин. Вот и сегодня что получается: ты подставь морду, а мы кучей набьем. Самое же паршивое — пассажиры: один посочувствует, другой пожалеет… но никто не поможет. И уж тем паче не поедет к моему начальнику политотдела свидетельствовать, что я „помогал наводить общественный порядок“».

Поэтому Серков, подобно другим пассажирам автобуса, молчал, не реагируя на ругань, хотя многие из них этим молчанием человека в погонах были ох как недовольны.

Тут подростку с подбритыми висками надоело стоять, и он плюхнулся на свободное сиденье позади Интеллигента. Достал пачку «Примы», закурил, обгоревшую спичку бросил на пол, со смаком затянулся и дым бесцеремонно выпустил в затылок, прикрытый коричневой шляпой. Этого Интеллигент уже не стерпел.

— Да как ты смеешь! Что за хамство! Сейчас же прекрати курение в салоне!

— Заткнись, дядя, а то в момент по хлеборезке схлопочешь. — И подросток выругался: равнодушно и трехэтажно.

Оставшиеся пассажиры автобуса замерли, мысленно возмущаясь столь откровенной наглостью. Бабка на заднем сиденье еще крепче вцепилась в мешок. Но никто не подошел к водителю и не потребовал отвезти распоясавшегося хулигана в милицию.

«Осадить надо хама, извиниться заставить, — думал Серков, тоже мысленно возмущаясь. Но подспудная мыслишка удерживала от активных действий: — Зачем торопиться, по физиономии всегда получить успеешь…»

Гогочущие парни на задней площадке автобуса, замолчав, недобро уставились на Интеллигента. Под тяжелыми взглядами он заелозил на сиденье и стал озираться по сторонам, ища поддержки. Ну не мог он, достоинство не позволяло ругань безнаказанно спустить, а пойти дальше, на обострение ситуации, трусил.

Выход Интеллигент все же нашел, хитроумно переведя разрешение ситуации на Серкова.

— Вот, товарищ старший лейтенант, до чего дожили. И на место поставить некому. За то ли воевали? — с пафосом закончил он.

«Судя по возрасту, вряд ли ты воевал, — с ненавистью подумал Серков. — И на „афганца“ не похож… Но как ловко, паскуда, выкрутился! Если же мне и сейчас промолчать, это будет позор… позор форме…»

И Серков, ошибочно полагавший, что, пока к нему конкретно не обратятся за помощью, поведение его еще не будет явной трусостью, ясно осознал, что теперь выхода нет — обязательно нужно действовать, и решительно, не надеясь на одни разговоры.

Увы: он боялся действовать решительно, действовать вообще, зная, что неминуемо налетит на встречный удар. Он ведь, встречный-то, настолько многообразен и коварен, что подстерегает нас всю жизнь и на каждом шагу. Можно просто бояться самодура-начальника или прослыть «неудобным» человеком, с которым каши не сваришь, и уже одним этим нажить себе кучу врагов. Можно опасаться, что тебя, из простой вредности, доведут «на всякий случай» до инфаркта или что потеряешь теплое местечко. Можно много претерпеть даже из-за своего таланта, который бесталанным коллегам не по нутру, и они всячески будут жрать и подставлять тебя. Много чего можно…