Ги Бретон - Когда любовь была «санкюлотом»

Очень неосторожное предложение с его стороны, нужно это признать…

К счастью, через несколько недель у Марата кончились деньги, и «Друг народа» перестал выходить. В начале марта он вернулся в Париж, чтобы попытаться достать денег. Никто не осмеливался сотрудничать с ним в его кровавом деле — даже деньгами, — и Симона Эврар в порыве любовного и патриотического благородства отдала ему все свои сбережения.

Послушаем, что пишет об этом биограф Марата Шевремон: «Вот факты: Марат, тайно вернувшийся во Францию и укрывшийся в доме № 243 по улице Сент-Оноре у сестер Эврар, писал письма Робеспьеру и Шабо, в которых просил уговорить патриотические общества возобновить выпуск „Друга народа“, как это решил Клуб кордельеров. Не желая злоупотреблять гостеприимством приютившей его семьи Эврар, Марат спрятался у Жака Ру. Проходят дни, потом недели, но выпуск газеты так и не возобновлен, несмотря на добрую волю патриотических обществ. Симона поняла: мало обычной преданности, нужна преданность абсолютная, чтобы защитник народа смог выполнять свою важнейшую работу. Ну что же, — сказала она себе, — я разделю его лишения, буду страдать вместе с ним, подвергаться тем же опасностям, помогу пережить презрение, которым обливают его враги. Симона возвращает несчастного изгнанника, предоставляет ему надежное убежище, заставляет принять оставшиеся у нее деньги и, забыв обо всех предрассудках, посвящает своему другу, защитнику народа, отдых, репутацию и даже жизнь».

Так, после четырехмесячного перерыва благодаря стараниям Симоны Эврар 12 апреля вышел очередной номер «Друга народа», и парижан снова стали ежедневно подстрекать к убийствам. Очаровательная подруга Марата не только не сдерживала его, напротив она жаждала крови так же, как он, вдохновляя его на все более жестокие призывы.

Именно эти безрассудные писания и привели к страшным сентябрьским погромам…

Весной 1792 года Людовик XVI, просивший иностранные державы отвести войска от границ Франции, получил обескураживший его отказ.

Разочарованный король последовал совету Бриссотена и 20 апреля торжественно объявил войну императору Австрии.

Госпожа Ролан ликовала, а Теруань де Мерикур впала в транс, увидев возможность реализовать свои великие замыслы. Она металась между предместьем Сент-Оноре и Тюильри, Клубом кордельеров и Шайо, организуя эскадрон амазонок, которые должны были сражаться за свободу бок о бок с мужчинами…

Множество восторженных женщин явились под команду прекрасной воительницы, которая вскоре представила ходатайство в Законодательное собрание. Оно гласило:

«Господа,

Мы надеемся получить, опираясь на закон и справедливость:

1. Разрешение вооружиться пиками, пистолетами, саблями и даже ружьями для тех, кто будет в состоянии с ними справиться. Мы обязуемся исполнять все полицейские предписания.

2. Разрешение собираться по праздникам и воскресеньям на поле Федерации или в других подходящих местах, чтобы упражняться, в обращении с вышеперечисленным оружием» [66].

Депутаты были восхищены, что могут потрафить Теруань, и немедленно дали разрешение. Пламенная люксембуржка немедленно вручила знамя женщинам из Сент-Антуанского предместья. Она не смогла сдержать красноречия и говорила целый час. Вот отрывок ее феминистского выступления:

«Француженки, будем достойны своей судьбы! Разобьем наши кандалы! Пора наконец женщинам отбросить постыдную никчемность, куда их загнали невежество, гордыня и несправедливость мужчин. Вернемся в то время, когда галльские женщины и гордые подруги германцев заседали в собраниях и сражались рядом с мужьями против врагов свободы. Француженки, в наших жилах течет та же кровь! То, что мы совершили 5 и 6 октября в Версале, а потом и в других местах, доказывает, что нам не чуждо великодушие. Воспрянем же духом — если мы хотим сохранить свободу, нужно быть готовыми к великим подвигам…»

Этот трескучий напыщенный стиль — парламентский стиль — произвел должное впечатление на женщин Сент-Антуанского предместья, они потрясали пиками и выкрикивали смертельные угрозы в адрес какого-то непонятного врага.

Все эти воинственные особы не замедлили продемонстрировать свои способности. Не на полях сражений, где их пыл быстро погасили бы, нет, гораздо менее героическим образом, в Париже….

В начале июня 1792 года госпожа Ролан, все время подталкивавшая мужа к борьбе с королевской властью, решила написать письмо Людовику XVI, «чтобы напомнить ему о его обязанностях». Трепещущей рукой она составила высокомерное послание, подписала его фамилией Ролан и заставила мужа отправить письмо в Тюильри.

Результат не заставил себя долго ждать: на следующий день Ролан перестал быть министром.

Манон, мечтавшая лишь о синяках и шишках, быстро сообразила, какую выгоду можно извлечь из этой отставки.

— Прекрасно! — воскликнула она. — Ты прочтешь свое письмо в Собрании.

Ролан обожал свою жену; он поднялся на трибуну и зачитал депутатам блестящую прозу Манон. Эффект был потрясающим. Популярность экс-министра росла день ото дня и стала равна славе Неккера.

Наэлектризованный парижский люд вдохновлялся теперь лишь одной идеей: прогнать короля, отставившего такого блестящего министра.

20 июня Собрание узнало, что армия Дюморье потерпела поражение в Нидерландах. Депутаты потеряли голову и объявили, что Родина в опасности. Парижане, возбужденные слухами о том, что король, тайно сносившийся с врагами, виновен в этой неудаче (слухи умело распускались агитаторами), вооружились пиками и отправились маршем на Тюильри…

Во главе колонны шли члены женского клуба Теруань де Мерикур. Они вопили: «Да здравствует нация!», горланили «Са ира», «потрясали ножами, безумно вращая глазами» [67].

Гвардейцы, охранявшие Тюильри, были мгновенно убиты, и толпа ворвалась во дворец. Попутно женщины» во все времена и при любых режимах обожавшие безделушки, отрезали уши у убитых ими солдат и прикалывали вместо кокарды на свои чепчики…

Разломав мебель, вспоров кресла, изодрав ковры, харкая на картины, чернь ворвалась в салон, где находился Людовик XVI. Подталкиваемый и оскорбляемый разъяренными мегерами, король влез на стол, и на него натянули красный колпак, придуманный якобинцами [68].

На этот раз монархия была растоптана.

Вечером Теруань отпраздновала победу силы на своей широкой кровати с несколькими доблестными гражданами. На рассвете они уснули вповалку на ковре, утомленные любовными упражнениями, а Теруань, впавшая в эротическое безумие, позвала к себе семерых денщиков, работавших у нее под окном. Любезные рабочие оказали ей маленькую услугу, о которой она просила, и, насвистывая, вернулись на свои лестницы. Только после этого Теруань наконец заснула, ей снились сны о единой, неделимой и процветающей республике.