Праведники / грешники русской смуты. Книга 3. Сожжённые революцией: Cмутьяны / жертвы - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий
За пределами этих двух сцен бесконечного революционного спектакля Савинков – актер-неудачник. Он всюду действует, за все берется, словно хочет сыграть титаническую, прометеевскую роль, – и всякий раз проваливается, подставляя под удар доверившихся ему партнеров.
Однако в общественном сознании запечатлено не это, а иное: героическая борьба и светлая жизнь крестоносцев террора. Кто ее так запечатлел? Двое: В. Ропшин и Б. Савинков, на поверку оказывающиеся одним и тем же лицом.
Савинков-прозаик таков же, как и Савинков-поэт: он пишет плохо и неправду, но убедительно. Он рассказывает не то, что было (один из его романов так и называется: «То, чего не было»), а то, что должно было бы быть, рожденное из его помыслов и чувств. Это в равной мере относится к тем писаниям, которые позиционированы как романы («Конь бледный», «То, чего не было») и как мемуары («Воспоминания террориста»).
Взять хотя бы убийство Плеве[84].
В «Воспоминаниях» Савинков создает настоящую «фильму» о подготовке и осуществлении покушения; этот киносценарий до сих пор остается общепринятой версией теракта.
Вот завязка.
Лидеры эсеров по предложению Савинкова выносят смертный приговор Вячеславу Константиновичу Плеве, министру-консерватору, министру-злодею, виновнику русско-японской войны и вешателю народовольцев (Плеве занимал пост директора Департамента полиции в 1881–1884 годах, руководил разгромом «Народной воли»). Благородные и смелые рыцари революции Алексей Покотилов, Егор Созонов, Иван Каляев, Максимилиан Швейцер, Давид Боришанский, Иосиф Мацеевский под непосредственным руководством, конечно же, Савинкова берутся исполнить справедливый приговор. План покушения разрабатывает и общее руководство осуществляет Евно Азеф (революционеры не догадываются, что он, «Толстый», «Виноградов», «Липченко», «Иван Николаевич» и кто там еще – секретный агент Департамента полиции). Террористы осуществляют образцово-показательную операцию по устранению министра. Прежде всего устанавливают наружное наблюдение: под видом извозчиков или уличных разносчиков следят за перемещениями жертвы. Из-за границы привозят гремучую ртуть, в неприметном нумере гостиницы «Северной» изготавливают адскую машину. Покушение намечено на 18 марта. Нелепая случайность: Созонов-извозчик, карауливший на Фонтанке у дома Министерства внутренних дел, не успел отстегнуть фартук, под которым лежала бомба. Плеве, невредимый, проехал мимо. 25 марта неудача повторилась у Зимнего дворца.
Через неделю произошло событие, о котором сделал запись в своем дневнике наш старый знакомый, вездесущий и вселюбопытнейший господин Минцлов, 1 апреля 1904 года (66-й день Русско-японской войны; в этот день были опубликованы известия о гибели броненосного крейсера «Петропавловск» и командующего русским флотом адмирала С. О. Макарова).
«Полиция сегодня утром отбирала у всех газетчиков №№ „Петербургского листка“ и каких-то еще газет; сопротивлявшихся тащили в участок; в газетную экспедицию почтамта полиция явилась тоже и конфисковала все названные №№. Тем не менее я раздобыл „Петербургский листок“ и успел наскоро пробежать его; особенного ничего не заметил; в отделе происшествий наткнулся только на заметку о том, что этой ночью в „Северной гостинице“ произошел сильный взрыв, исковеркавший много номеров, полы и потолки; в одной из комнат найдены куски человеческого тела, разорванного бомбой. Что это за бомба, и кто был владетелем ее – загадка; по всей вероятности, здесь кроется что-либо анархическое, сыщики зачуяли следы и потому поспешили всякие сведения о происшедшем изъять».
Так погиб Алексей Покотилов. Забегая вперед, скажем, что очень похожая история произойдет одиннадцатью месяцами позже, 26 февраля 1905 года. На сей раз дознаватели найдут куски тела, в котором незадолго до того жила душа Максимилиана Швейцера. Об этом красочно рассказывает весьма авторитетный свидетель, Александр Васильевич Герасимов, в то время – начальник Петербургского охранного отделения, полковник:
«…Сижу ночью за письменным столом, как всегда занимаюсь разбором и расчленением сообщений агентов… Звонит телефон. У аппарата – полицейский чиновник. Он не говорит, он прямо кричит:
– Взрыв в гостинице „Бристоль“, четыре комнаты разрушены, один убитый…
…Было 4 часа утра, когда я вошел в гостиницу. Полуодетый, бледный как смерть, вышел мне навстречу владелец гостиницы. Он что-то бормотал невнятное. Я оттолкнул его в сторону и взбежал по ступеням вверх. Здесь посреди разрушенных комнат находилось самое место взрыва. Все комнаты этажа стояли открыты – взрыв сорвал все двери с петель.
Вступаю в место наибольших разрушений – в комнату № 27. Я был готов к самому худшему, но то, что мне привелось здесь увидеть, превосходило все представления. Обстановка комнаты и обломки стен лежали подобно куче мусора, и все эти обломки и клочья были там и тут усеяны мельчайшими частицами человеческого трупа. Поблизости разбитой оконной рамы лежала оторванная рука, плотно сжав какой-то металлический предмет, – картина, которую я не могу забыть»[85].
Да. Смерть порой проходит перед нами в причудливых одеждах. Вот бы выставить в музее рядом руку Швейцера с зажатой в ней железякой и голову Плеве с оторванной нижней челюстью…
Впрочем, вернемся к повествованию. Плеве еще жив, и подготовка нового покушения идет полным ходом. В дело включаются новые герои: Егор Дулебов, Прасковья Ивановская, прекрасноглазая Дора Бриллиант. Для описания их изумительных качеств Савинков не жалеет светящихся красок.
Об Ивановской: «Все члены организации были как бы ее родными детьми. Она любила (подчеркнуто здесь и далее мной. – А. И.-Г.) всех одинаково, ровной и тихой, теплой любовью. Она не говорила ласковых слов, не утешала, не ободряла, не загадывала об успехе или неудаче, но каждый, кто был около нее, чувствовал этот неиссякаемый свет большой и нежной любви»[86].
О Доре: «Любя революцию, мучаясь ее неудачами, признавая необходимость убийства Плеве, она вместе с тем боялась этого убийства. Она не могла примириться с кровью, ей было легче умереть, чем убить … Она редко смеялась, и даже при смехе глаза ее оставались строгими и печальными»[87].
О Созонове: «Вспыльчивый и сердечный, с кротким, любящим сердцем, он своей жизнерадостностью только еще больше оттенял тихую грусть Доры Бриллиант. Он верил в победу и ждал ее. Для него террор тоже прежде всего был личной жертвой, подвигом. Но он шел на этот подвиг радостно и спокойно, точно не думая о нем…»[88]
Проникновеннее всех – о Каляеве, Янеке: «Каляев любил революцию так глубоко и нежно, как любят ее только те, кто отдает за нее жизнь. … К террору он пришел своим особенным, оригинальным путем и видел в нем не только наилучшую форму политической борьбы, но и моральную, быть может, религиозную жертву». И тут же нечто примечательное: «…Прирожденный поэт,
