Шарль Азнавур - Прошлое и будущее

— Чем вы занимаетесь?

— Аккомпанирую Жаку Пиллсу, но еще сочиняю музыку и мечтаю писать музыку для фильмов. Мыс Жаком сделали несколько песен для мадам Пиаф, она собиралась записать их на пластинку, а потом включить в свои концерты.

— А что вы здесь делаете?

— Жду Жака.

Ладно, тогда я еще не знал, что Жак в это время находился в постели Эдит и что он и был новым «хозяином». Поскольку влюбленные не торопились выйти, у нас с Жильбером была куча времени для того, чтобы как следует познакомиться, проникнуться друг к другу симпатией и вдоволь наговориться, догадайтесь о чем? Конечно же, о шансоне и о сотрудничестве, которое, как мне кажется, впоследствии оказалось весьма плодотворным.

Итак, я сократил свое путешествие, чтобы присутствовать на бракосочетании Эдит, но все же должен был предвидеть возможные осложнения: с ней ничто и никогда не могло быть просто. Например, ей пришло в голову выйти замуж в Нью — Йорке. Что ж, ничего удивительного, мы снова пересекли Атлантический океан. Марлен Дитрих, бывшая в то время в Нью- Йорке, согласилась подождать Эдит и стать свидетельницей на ее свадьбе с Жаком Пиллсом.

Вернувшись в Париж через несколько недель, я снова встретился с Жильбером, и наше сотрудничество дало рождение таким песням, как «Приходи», «Меке — меке», «Новая земля», «Как прекрасна любовь», «Город» и многим другим. Он был женат на молодой актрисе, которую называл Кики и которая тогда была на первых месяцах беременности. Он не отходил от нее ни на шаг, и это, естественно, весьма раздражало Эдит. Жак Пиллс, Жильбер Веко, Эдит и я отправились в турне по Франции на двух машинах. Я вел вторую машину, где ехала несчастная Кики, которую время от времени тошнило. Жильбер и Эдит находились на разных полюсах. Например, у Эдит была любопытная привычка — чтобы сэкономить время, она заказывала всей компании в ресторане одно и то же меню, естественно, то, которое нравилось ей. Жильбер, еще не успевший как следует узнать характер нашей хозяйки, настаивал на выборе другого блюда, несмотря на то, что я пинал его ногой под столом. По этой причине атмосфера за столом не всегда была стабильной. Когда Жильбер оставил аккомпаниаторство и высоко взлетел на собственных крыльях, его место занял другой пианист, и мы продолжили путешествие. Теперь я рулил в компании нашего антрепренера, которого Эдит называла Папа Люмброзо.

КАК ПРЕКРАСНА ЛЮБОВЬ!

Как прекрасна любовь,Как волшебна И слишком сложна,Чтобы найти ей объясненье.Приходит, проходит, уходит —Она так сумасбродна.Как прекрасна любовь,Счастливая или несчастная,Любовь — это дилемма,Которая доставляет столько проблем,Это опасная игра,Но если ты любишь,То как прекрасна любовь!

В самом начале нашего нового представления я теперь имел настоящее сольное выступление, после которого на сцену выходил Жак Пиллс. Эдит полностью взяла на себя вторую его часть. В тот вечер в Руайя спектакль вот — вот должен был начаться, а Эдит и Жак все еще не приехали. Мы уже начали серьезно волноваться, как вдруг появились молодожены, оба в состоянии очень сильного алкогольного опьянения. У Эдит заплетался язык, а Жак смеялся без остановки. Публика нервничала. Папа Люмброзо подтолкнул меня к сцене: я должен был исполнить пять песен, чтобы успокоить публику, которая пришла только ради Эдит. Я пел песню за песней, и каждый раз, заглядывая за кулисы, видел отчаянные жесты, означавшие: «Нет, они еще не способны выйти на сцену». Папа Люмброзо, которому подсказывали названия моих песен, стоял в глубине зала и громко объявлял их. Но публика не собиралась далее терпеть меня: еще три песни и могло возникнуть недовольство, а уж четыре вызвали бы самый настоящий бунт. Я вышел со сцены, надеясь, что Жак уже в состоянии выступать. Он, действительно, более — менее был готов к этому, но появилось новое препятствие — Эдит во что бы то ни стало желала выйти на сцену и объявить его. Нам стоило больших усилий отговорить ее от этого шага. Появление Жака немного отвлекло зал, пока Эдит приходила в себя. При помощи немеренного количества кофе и других напитков, мы пытались, не побоюсь этого слова, протрезвить мадам. После непривычно длинного антракта я объявил: «Эдит». Как обычно, ее появление вызвало шквал аплодисментов. Первая песня должна была начаться так:

Прошел я сквозь бури и ветрыНа баке где нос корабля…Но вот что вырвалось из ее уст:Пашо у сабури и верыНа баки еносарабля

Или что‑то близкое к этому. Поскольку Эдит только что возвратилась из Соединенных Штатов, зрители решили, что она исполняет какую‑то заграничную песню, и доверчиво зааплодировали. Во время исполнения второй песни стало очевидно, что присутствующие начинают испытывать некоторый дискомфорт. На третьей, которой должна была стать «Ненавижу воскресенья», она с трудом пропела первые строки, затем внезапно замолчала и, поднеся руку ко лбу, с видимым усилием произнесла: «У меня в башке черная дыра». Это была катастрофа! Публика свистела, кричала, громко выражала свои соображения на этот счет. Эдит покинула сцену под градом насмешек. Тогда вышел я — приняли меня ужасно — и стал объяснять, что разница во времени и дальний путь ужасно измотали Эдит, но что, если публика проявит некоторое терпение, певица через некоторое время вернется на сцену в лучшей форме. Реакция зала отрезвила Эдит. К ней вернулись силы, ведь она была уличной девчонкой, поднявшейся по лестнице успеха благодаря настойчивости и труду. Через четверть часа она перекрестилась и, словно боевой петушок, выскочила на сцену, готовая вернуть себе славу звезды. В зале царило холодное отчуждение, и только после исполнения большого количества песен ей удалось пробить лед враждебности. Обычно в ее выступлении было около четырнадцати названий, но Эдит пришлось спеть двадцать пять, пока она не почувствовала доброжелательную реакцию зрителей, которые под конец не оставили ее без аплодисментов. Я ждал ее за кулисами, надеясь услышать хотя бы несколько слов благодарности. О чем речь! Она бросилась в объятия Жака со словами: «Дорогой, ты спас весь вечер!»

Когда, много лет спустя, я за ужином напомнил ей ту давнюю историю, она, улыбнувшись, призналась: «Да знаю я, как все произошло, но, видишь ли, когда ты влюблена…»

Патрик

Вся свита Пиаф опять собиралась на гастроли в Соединенные Штаты, и в этот самый момент я познакомился с Арлеттой, молодой и очаровательной танцовщицей. Наша любовная история была не из разряда интрижек без будущего — прощай, нам было хорошо вдвоем, встретимся как‑нибудь на днях. Через несколько месяцев после нашего возвращения во Францию Арлетта сообщила мне, что беременна и решила оставить ребенка. А почему бы и нет? Я оплатил все расходы, необходимые для родов. Когда ребенок родился, его назвали Патриком. И все же я немного сомневался, мой ли это ребенок? Я поделился своими сомнениями с мамой, которая предложила сходить посмотреть на него. Мы пришли в госпиталь, и мама заявила, что, без сомнения, сын мой. Это теперь анализ на ДНК гарантирует подлинность отцовства. Я предложил Арлетте признать ребенка, но она поставила условие: либо мы женимся, либо она выходит замуж за человека, который в нее влюблен и готов дать малышу свое имя. У меня, если честно, не было никакого желания жениться. Кроме того, только что был официально оформлен развод с Мишлин. На следующий же день Арлетта исчезла из моей жизни.