Александр Гусев - Гневное небо Испании

Хотя, участвуя в сопровождении группы Р-зет, мы ничего, собственно, не сделали: не вели воздушного боя, не произвели ни выстрела, это все-таки был наш первый настоящий боевой вылет на настоящую боевую операцию. Поэтому настроение у ребят было приподнятое.

Первый день наступления на Арагонском фронте не ограничился для моей эскадрильи одним вылетом. Мы совершили их еще пять. Четырежды сопровождали группу Алонсо, а в пятый раз — прикрывали наземные республиканские войска, действовавшие в районе Бельчите.

В одном из вылетов на сопровождение, когда, отбомбившись, штурмовики возвращались на базу, нас догнали полдюжины «фиатов». Они пытались атаковать наших подопечных. Итальянские самолеты мы заметили вовремя. Открыли огонь с дальней дистанции, словно предупреждая: не подходите, не трогайте, худо будет. Пилоты «фиатов», видя, что соотношение не в их пользу, не лезли на рожон. Они стреляли из крупнокалиберного пулемета 12,7, надеясь, что кого-нибудь да зацепят. Но зацепить не удалось. Почувствовав, что их занятие бесполезное, «фиаты» поспешили на свою территорию.

Эскадрильи штурмовиков в тот день не потеряли ни одного самолета над целью, хотя находились под ожесточенным зенитным огнем. Но некоторые машины пострадали от осколков зенитной артиллерии и требовали ремонта.

Тяжелее пришлось группе Алонсо на третий день наступления. Вылет и сопровождение к месту бомбежки проходили как обычно. К линии фронта подошли на положенной высоте — примерно 2500 метров в общем боевом порядке. На подходе к цели заговорила неприятельская зенитная артиллерия.

Капитан Алонсо осуществлял сбой обычный противозенитный маневр: снижение с разворотом. Огонь зенитных батарей, как и в предыдущие вылеты, оставался выше и в стороне от боевых порядков эскадрилий. Но вот ведущая девятка легла на боевой курс. Очевидно, только этого и ждали зенитчики. Они открыли плотный ураганный огонь по группе. Часть орудий вели прицельную стрельбу по эскадрилье, шедшей по боевому курсу, а другие зенитки поставили огневой заслон на ее пути.

Такого артиллерийского шквала в небе мне никогда еще не приходилось видеть. Я догадывался: за последнее время франкисты подбросили в район боевых действий много техники, усилив зенитную артиллерию среднего калибра. На моих глазах творилось что-то невероятное. Всю группу самолетов окутывало сплошное облако разрывов. Да, это напоминало кромешный ад. У меня перехватило дыхание.

«Выдержат ли нервы летчиков-испанцев? Не дрогнут ли они? Преодолеют ли огненную бурю?» Я стал пристальнее вглядываться в сторону разрывов. Огни в небе не угасали. Эскадрильи по-прежнему были в сомкнутых боевых порядках, строго выдерживая боевой курс.

Так и хотелось крикнуть отчаянным ребятам-испанцам:

— Скорее! Ну скорее! Сбрасывайте бомбы! Уходите!

Самого громкого возгласа в небе никто все равно не услышал бы. И кто решился бы на такой возглас? Ведь мы, советские летчики, хорошо понимали: находясь на месте наших испанских товарищей, поступили бы точно так же. Никто не свернул бы с боевого курса, никто мимо цели не сбросил бы бомб. Поступить иначе означало нарушить замысел авиационного командования, не выполнить воинский долг, бессмысленно растратить силы и нервы.

Нет, ни замедлить, ни ускорить в этом полете ничего было нельзя. Законы войны диктовали свои жесткие условия.

Навсегда останется памятным для меня такой эпизод. Под правым звеном ведущей эскадрильи я увидел оранжевый всплеск разрывов. Именно всплеск. Он не успел даже обрасти клубочком дыма, как правый ведомый в этом звене стал медленно задирать нос и одновременно переворачиваться через левое крыло, словно хотел опрокинуться на спину.

И до этого, и потом я слышал о том, что некоторые события, происходящие по времени очень и очень быстро, иногда в доли секунды, воспринимаются наблюдателем как события, имеющие удивительную протяженность. Обостренное восприятие впитывает и фиксирует детали, которые в обычных ситуациях не останавливают внимания, проскальзывают мимо. Я в это верил и не верил. Но вот этот случай, происшедший в Испании тридцать пять лет назад, заставил меня убедиться не только в истинности ускоренного восприятия, но и в необыкновенной запоминаемости острых ситуаций. Я и по сей день, хоть разбуди ночью, могу в мельчайших деталях рассказать о нашем сопровождении группы Алонсо 27 августа 1937 года…

Переворачиваясь через левое крыло, самолет словно начал боевой разворот, потом свалился на нос. Он едва не задел машину левого ведомого в звене и начал падать, беспорядочно кувыркаясь.

Забыв на какое-то время обо всем, я кричал в кабине самолета:

— Прыгайте! Прыгайте!

Экипаж подбитого штурмовика, конечно, не мог слышать меня. Охваченный чувством беспокойства, я не заметил даже, что летчик и штурман выпрыгнули из подбитого самолета. Невысоко над землей раскрылся один парашют, потом другой. Там, в нижнем ярусе, парашютистов взяли под охрану два истребителя из группы прикрытия района боевых действий.

Самое главное теперь для экипажа — приземлиться на своей территории.

Вражеская зенитная артиллерия продолжала неистовствовать. Воздушное пространство, где прошла наша группа, было так плотно простреляно, что образовалось огромное облако, сплошное, без окон, и я видел его тень на рыжей выжженной земле. Казалось, ничего живого, ничего целого не может остаться из того, что прошло сквозь этот огненный шквал. Однако ведущая девятка — теперь восьмерка, а за нею и остальные эскадрильи штурмовиков медленно, но упорно продвигались к цели, будто ничего не произошло.

Бомбы точно накрыли артиллерийские позиции франкистов. Мы с высоты хорошо видели это.

Эскадрильи капитана Алонсо, снижаясь и разворачиваясь, удалялись от цели под огнем зенитных батарей. Самое опасное вроде бы позади. Но на выходе из-под огня снаряд ударил в крайний самолет левого звена третьей эскадрильи. Вот только что в воздухе шла машина, обтянутый перкалем биплан с выдающимся далеко вперед мотором. Белый клубок разрыва, всполох — и самолета не стало. На его месте летели в стороны и вниз обломки крыльев, хвоста, фюзеляжа…

Я видел, как у самой земли раскрылся парашют. Сомнений не было: один из членов экипажа остался жив. Вздох облегчения, и я почувствовал прилив новой энергии.

Мы очень сожалели, что не могли прийти на помощь нашим друзьям в опасный для них момент. В других родах войск боевые товарищи могут оказать действенную поддержку пострадавшему. А летчики? Они лишены такой возможности в ситуациях, подобных той, о которой я рассказал.

Около КП, где обычно собирались пилоты после боевого вылета, в тот день я не слышал ни шуток, ни задорного смеха. Летчики толпились, понурив головы, изредка вполголоса перебрасывались словами. Было жаль погибших товарищей и хотелось узнать, как чувствуют себя спасшиеся. Попали ли они на свою территорию? Ранены ли?