Аркадий Столыпин - Записки драгунского офицера. Дневники 1919-1920 годов

Шиллинг растерялся и уехал. Первыми удирают, конечно, штабы и начальство. Скоро все магазины закрываются. Нельзя достать ни хлеба, ни молока – в лазарете выдают уже полпорции; затем хлеб совершенно исчезает с нашего горизонта. Мы голодаем.

В городе начинается уже стрельба – это многочисленные местные большевики подняли восстание. Наш лазарет отрезан от обоза. Англичане обещают устроить эвакуацию лазарета. Не поздно ли? Говорят, часть раненых и больных попадает в Алжир, часть в Варну. Но что делать там без вещей и без денег?

Наконец положение становится совсем угрожающим. Слышна уже канонада. Тяжёлые орудия английских броненосцев сотрясают воздух. За мной заезжает Боря Шереметев в коляске и берёт меня и Вишневского. У последнего всё ещё бред. Едем по пустынным улицам Одессы. Всюду паника; зрелище не из приятных.

Вот и обоз. Половина имущества бросается. Мы теряем около 300 сёдел – сёдел, которые мы целый год ждали, как манну небесную. Бросаем муку. Да мало ли что бросается в этот вечер в Одессе. Ночью выезжаем из города под аккомпанемент грохота английских орудий.

Куда мы идём и зачем? Определённо ничего не известно. Говорят, что Румыния под давлением союзников согласна нас пропустить. До границы недалеко: сделаем два-три перехода – попадём в Румынию. Оттуда – в Варну, где нам подадут пароходы и откуда нас перевезут в Новороссийск. Если бы я знал в этот вечер, сколько мне ещё предстоит мучений!

Начался поход, полный опасностей, неожиданностей и приключений, воистину «Ледяной поход»[51] со всеми его ужасами и страданиями.

24 января 1920 года часов в 9-10 вечера целый ряд повозок, фургонов, тачанок и даже элегантных экипажей проезжал по улицам Одессы. Это был наш обоз: дивизионный – под командой поручика Козлова и полковой – под командой Стецкевича и Томсена. Впрочем, беспорядок в обозе полный, так как, в сущности, распоряжаются все – и полковник Томсен, и Стецкевич, и кн. Туганов. Все мечутся. Много новых лиц: очевидно, за время моей болезни к нам попало много новых офицеров.

Город огромный, и мы без конца плутаем по почти тёмным улицам, так как освещение отсутствует. Впереди, сзади и с боков двигаются какие-то другие обозы и задерживают нас на поворотах. Постепенно мы всё-таки выбираемся из города.

Как красиво, должно быть, было здесь в мирное время. По обеим сторонам шоссе тянется ряд чудных садов. В их глубине мелькают светлые дачки и домики. Да и теперь, при трепетном свете луны, которую то и дело закрывают облака, всё это сказочно красиво. Как будто какое-то мёртвое заколдованное царство.

Но какой холод! Лёгкие болят, и застывают руки и ноги от сидения в экипаже. А ходить нельзя: такая слабость, что сердце не выдержит. Наконец, после бесконечного перехода, уже совершенно замёрзшие и измученные, мы приходим в немецкую колонию Гросс-Либенталь. Колония скорее напоминает нарядный немецкий городок: дома в несколько этажей чисто городского типа, с садиками, окружёнными чугунными решётками; словом, с деревней имеет мало общего.

Начинаем тыркаться в дома – половина занята уже пехотой, которая нас к себе не пускает. Другая часть пуста: хозяева сбежали из боязни большевизма. Есть и такие, которые просто не желают пускать к себе обоз. Наконец порядок теряется окончательно – все разбредаются куда попало, и ищут себе квартиры самостоятельно. Я ещё долго брожу по холоду, пока Боря Шереметев не впускает меня в какой-то дом.

В одной половине наши «главковерхи», в другой – Каниболотский, Тускаев, Янович, я и наши две сестры. Вишневского, совершенно больного, положили тут же на соломе. У меня отморожены пальцы на обеих ногах, да это и неудивительно при английских сапогах с подковами. С наслаждением пьём чай и засыпаем мёртвым сном без сновидений.

25 января часов в 10 выступаем. Спать пришлось часа три. У всех серые злые лица, все устали, лошадям фуража досталось мало. В моём экипаже хорошие лошади – пара вороных поручика Козлова: Васька и Зайчик. Переход, к счастию, сравнительно небольшой – вёрст 12-15, но мы двигаемся черепашьим шагом, потому что нам то и дело преграждают дорогу чужие обозы. Обозы все невероятно большие; повозки следуют за повозками, и кажется, что им конца не будет. На некоторых сидят женщины – это или сёстры милосердия, или жёны офицеров, или просто дамы. Есть и совершенно штатская публика – беженцы в Румынию. Везут много лишнего, и я уже вижу заранее, как постепенно всё будет бросаться по пути.

К вечеру приезжаем в Франц-Фельд. Колония богатая, но уже не такого городского типа, как Грос-Либенталь. Со мной всё та же компания, но без сестёр. Ночью слышна стрельба. С нами двигается отряд пресловутого капитана Струка или, как его называют, «атамана Струка». Может быть, это он сражается с кем-нибудь. Настроение тревожное, никто не раздевается на случай тревоги.

27 января выступили из Франц-Фельда. Утро было чудесное: грело солнце и воздух был прозрачный, как это бывает только в зимнее утро. Со мной рядом в экипаже сидел Вишневский и обе сестры. Проехали с. Маяки и добрались до следующей деревни. Название ускользает из памяти: что-то вроде Беляки [52] Остановились, чтобы сделать привал.

Здесь именно случилось нечто совершенно неожиданное. Справа от нас раздалось несколько пушечных выстрелов. Потом пробежал мимо экипажа кто-то из наших офицеров и крикнул Шереметеву: «Смотрите, г-н полковник, показалась лава с пулемётными тачанками». Я выглянул из экипажа, и, признаюсь, сердце моё сжалось от страшного предчувствия. Правее нас спускалась с пологого холма огромная лава большевиков. Всего в первой лаве было человек 80, за ней шла ещё вторая лава, которую трудно было разглядеть, потому что солнце слепило прямо в глаза. Между конными можно было заметить и пулемётные тачанки.

Около моего экипажа стояли Тускаев и Фиркс. На каменном лице Тускаева нельзя было ничего прочесть; что касается бедного барона, то видно было, что он волнуется. Я постарался придать своему лицу выражение полной беззаботности и тоже вышел из экипажа.

– Доездились, – мрачно сказал Тускаев.

– Доездились, – как эхо, повторил за ним Фиркс.

Говорить как-то не хотелось, ясно было, что смерть уже близка. Оставалось шагов 1500, не больше. Затрещали пулемёты, и, вероятно, засвистали пули, но последних я слышать не мог, так как после тифа почти оглох. Вскоре началась и ружейная трескотня. В это время мимо нас проскакало несколько всадников из отряда Струка: «Большевицкая кавалерия нас отрезает спереди – надо скорее пробиваться».

Я и сам знаю, что каждая минута промедления отнимает у нас последний шанс на спасение, но обоз почему-то стоит и не двигается. При нас есть что-то вроде эскадрона, составленного в Одессе Юрием Абашидзе. Командует им Боря Шереметев. Боря оказался молодцом – выскочил вперёд и хотел атаковать неприятеля, но не то люди не пошли (обозный сброд), не то его кто-то удержал.