Дневник братьев Гонкур - Жюль Гонкур

Я сказал садовнику:

– Подите, срежьте в саду все розы, пусть он хоть это возьмет с собой из дома, который одно время так любил.

Набросали роз во все впадины кругом тела; одну белую розу я положил на простыню, немного приподнятую у губ. Потом завинтили крышку.

Кончено. Я сошел вниз.

Вместе с дружески нежной статьей Банвиля я получил из Англии письмо, помеченное днем смерти Жюля.

В этом письме один тамошний издатель просил разрешить ему перевод «Марии-Антуанетты». Это порадовало бы его…

22 июня, среда. Погода великолепная. Солнце заливает комнату через открытое окно, играет на крышке гроба, на цветах большого букета, поставленного в головах. Между этими цветами есть один цветок магнолии. За расцветом его бутона брат следил еще сам с любопытством и удовольствием, вспоминая любимую магнолию Шатобриана в его доме в Валле-о-Лу.

В комнате беспорядок, как перед отъездом. Одну секунду, нет, четверть секунды, одно мгновение, когда рассудок не поспевает за вами, мне думается – а гроб стоит тут же, – что Жюль пошел за экипажем, чтобы нам ехать, как всякий год, в Бар-сюр-Сен.

Глаза мои блуждают в небольшой комнатке по всем знакомым, привычным вещам, с которыми он прощался на ночь и здоровался, просыпаясь. Вот полог его кровати, сделанный из портьер нашей гостиной на улице Cен-Жорж: на их розовом фоне я когда-то, очень давно, написал акварелью портрет моего дорогого мальчика. Смотрю на большой рисунок кисти Ван Лоо, женский портрет, который он купил со мной вместе, в тот последний раз, когда мы были на аукционе. Смотрю на большой стол, как в студии художников, за которым мы так долго работали вместе; он еще запачкан чернилами нашей книги о Гаварни.

Долго допрашивая себя, я убеждаюсь наконец, что он умер от труда над формой, от заботы о слоге и стиле. Я вспоминаю теперь, как после целых часов, проведенных за переделкою, за исправлением какого-нибудь отрывка, после многочисленных усилий, потраченных на совершенство слова, в старании взять от французского языка все, что он может дать, и даже более того… после такой упорной, настойчивой борьбы, во время которой иногда случались и досада, и гнев бессилья, – я вспоминаю сегодня, как он опускался на диван в каком-то странном, бесконечном изнеможении, а потом молчаливо и долго курил…

9 часов. Вот звук церковных колоколов.

Надо думать о мелочах текущей жизни, надо отправлять письма.

10 часов. В саду я натыкаюсь на двух факельщиков, усевшихся на черные деревянные колоды среди высоких церковных подсвечников, залитых солнцем.

Гроб спускают по ступеням лестницы, где я столько раз, незаметно для него, поддерживал сзади равновесие его шаткой походки.

Среди людей, ожидающих нас в саду, я не узнаю одного старика. Велю спросить, кто это. Мне отвечают, что это Раво. Раво – это целый мир воспоминаний. Раво – старый кучер моих пожилых кузин де Вильдёй, славный человек. Лет тридцать тому назад – потом я его уже не встречал – он доставлял большую радость моему Жюлю, когда сажал его рядом с собою на козлы и давал вожжи в его маленькие ручки.

Несмотря на всё то, что видят мои глаза, несмотря на все то, что открывается моим чувствам из ужасной истины, – представление о вечной разлуке не укладывается у меня в мозгу. Беспощадное «никогда» никак не может стать частью моей мысли. Всё, что делается вокруг меня, представляется мне как-то смутно, как при наступлении обморока, и в ушах у меня по временам шумит, как от сильной воды, протекающей неподалеку.

Вижу, однако, что Готье и Сен-Виктор плачут. О! убийственно это церковное пенье с его вечным, неумолимым «Покойся с миром!». Ну да, конечно, после такой жизни, полной труда и борьбы, покой – самое меньшее, что он должен получить!

На кладбище мы едем по той же дороге, по которой так часто ездили к принцессе, потом теми же бульварами, где так часто блуждали в поисках наших описаний, когда писали «Жермини Ласерте» и «Манетт Соломон»… Потом я впадаю в какую-то дремоту, и меня встряхивает при крутом повороте на кладбище.

И вот я вижу, как он скрылся в склепе, где лежат отец и мать и где осталось еще место для меня.

Дома я лег в постель, положил поверх простыни его портреты и до ночи оставался с его образом.

23 июня, четверг. Сегодня утром я захожу в его комнату наверху и сажусь против пустой постели, с которой я каждый день заставлял его подыматься даже в сильнейшие холода прошлой зимы, чтобы идти с ним на обливания, который, как я думал, вылечат его.

На этой постели, за эти последние месяцы болезни, слабости, неловкости, я ему часто помогал одеваться и раздеваться. На ночном столике остался том, лежавший под подушкой, чтобы приподнять грустную голову покойника; цветы, которыми я засыпал его агонию, сгорели в камине и смешались с бумажками от свечей, горевших около его гроба; а на рабочем столе, вместе с письмами и визитными карточками, полученными в первую минуту, валяется и молитвенник Пелажи.

26 июня, воскресенье, Бар-сюр-Сен. Места, где сохранилось нечто из моей прежней жизни, теперь молчат, не говорят мне ничего нового, заставляют только вспоминать. В этом доме мы всегда бывали вдвоем, и теперь минутами случается, что я думаю о нем, будто он жив, или просто забываю, что он умер. Случаются звонки, при которых мне хочется вскочить со стула, думая, что это Жюль возвращается и дернул второпях колокольчик, бросая в дверях служанке: «Где Эдмон?»

30 июня, четверг. Я так несчастен, что возбуждаю вокруг себя какую-то особенную женскую сентиментальность. Что за милое письмо написала мне госпожа ***, и какую невыразимую нежность приносит оно мне!

Я никак не могу отделаться от одного воспоминания. Одно время я вздумал играть с братом на бильярде. Хотел развлечь его, но только мучил. Как-то раз, когда, вероятно, боль не давала ему играть внимательно и он то и дело попадал мимо, я слегка ударил его кием по пальцам. «Как ты груб со мною!» – сказал он. Тон его упрека – не то кроткий, не то грустный – всё еще звучит у меня в ушах.

18 июля. Я не болен, но тело мое не хочет ни ходить, ни действовать; ему противно всякое движение; оно жаждет неподвижности факира. Притом у меня непрерывно то нервное ощущение пустоты под ложечкой, которое вызывается глубоким потрясением; оно становится еще мучительнее от страха перед большой войной, которая теперь затевается