Владимир Стеженский - Солдатский дневник

Попались мне тут в руки интересные документы, материалы отдела пропаганды немецкой армии. Острые вопросы разбирают. Сила их пропаганды в том, что смело разбирают вопросы, которые волнуют каждого немца, на душе у него наболели. Другое дело, как они их объясняют. У нас эти вопросы предпочитают замалчивать. Они же говорят обо всем, вступают в спор с нашей пропагандой и с помощью всяких ловких трюков убеждают немцев в ее несостоятельности и неубедительности. В общем, Геббельс не зря свой хлеб ест.

15.11.43.

Все еще стоим в Баксах. Наше наступление что-то увяло. У фрицев нет здесь ни проволочных заграждений, ни противотанковых рвов, ни минных полей, а наши танкисты трусят и не могут даже близко подойти к их переднему краю. Фриц сейчас здесь оборону держит, а где-то в тылу готовит себе новые рубежи, как и полагается. И получится опять как на Таманском полуострове: сам уйдет и вывезет все, даже гильзы.

Был сегодня в бане. В наших условиях это выдающееся событие, даже весьма. А настроение какое-то паршивое. Еще всякие неполадки сердечного характера.

18.11.43.

Жарко горит печка. Трещат дрова, охваченные яркими языками пламени. А в окно бьет холодный ветер, сырой и промозглый. Играет радио: этюд Шопена. Люблю я смотреть на огонь. Внизу угли, раскаленные докрасна. Потом они рыхлеют, рассыпаются, превращаясь в серый пепел. Сейчас угли жаркие, но горят спокойно, а пепел уже серый и холодный. Вот так и у людей бывает. Но не буду философствовать.

Недалеко отсюда есть каменоломня. Там еще в 1941 году скрывалась большая группа наших окруженных войск, среди них было даже несколько генералов. Семь месяцев они просидели под землей, без света, без всякой связи с внешним миром. Последние три месяца питались только сахаром. Много раз пытались немцы их уничтожить, травили газом, устраивали взрывы, а они не сдавались. Штыками выкопали себе колодец глубиной 7–8 метров. Немцы его взорвали. Осажденные выкопали новый. В конце концов все они погибли, но никто не сдался в плен, тем более не перешел на сторону гитлеровцев. Сейчас в этих катакомбах на земляном полу, на лежанках сотни трупов и высохших скелетов в самых ужасных позах.

19.11.43.

Завтра должно быть наше наступление. И немецкое. Кто раньше начнет неизвестно. Пленных давно уже не было. Фрицы подтянули танки, бронемашины, пехоту. У нас тоже хватает кое-чего, но не так уж много.

У фрицев, я думаю, ничего не выйдет, а у нас, кто его знает, посмотрим. Погода стоит ужасная, шторм, норд-ост. Ветер с ног сбивает. А на море вообще невообразимое творится. Поэтому и почты давно не было. Как-то там все…

21.11.43.

Вчера весь день был на НП. Воевали мы позорно. Не только не продвинулись ни на шаг, но к вечеру даже отошли, не выдержав немецкой контратаки. На НП подняли тревогу, всех «В ружье!» уже кто-то кричал, что видит идущие на нас немецкие танки и тому подобную чушь. А кругом действительно стреляли, бомбили, все было в дыму, кричали раненые. В общем, картина та еще. Но НП наш был в камнях катакомб, совсем безопасно. И стреляли в нас и бомбили, но каменоломня слишком глубока, только пыль на нас сыпалась.

25.11.43.

Все еще стоим в Баксах. Что-то туго у нас идет дело. Достали себе трофейную рацию, слушаем музыку и не только. Сейчас интересно путешествовать по эфиру. Где-то безостановочно играет джаз, где-то плачет скрипка, где-то говорят, говорят. На разных языках передают обзоры с фронтов войны, агитируют, уговаривают, грозят. Война идет и в эфире.

На дворе потеплело, но часто идет дождь. Ужасно скучаю по Москве, прямо тянет туда со страшной силой.

28.11.43.

Уже конец ноября — когда-то был наш с Вовкой традиционный день. В этот день мы гуляли по Кремлевской набережной, потом с Красной площади шли по улице к метро «Дзержинская», на углу заходили в кафе «Автомат» и съедали по пирожному «наполеон». А теперь сижу в какой-то дыре на Керченском полуострове — и ничего, пока доволен своей судьбой. Человек привыкает довольствоваться самым малым, но стоит дать ему побольше, и тогда его желаниям не будет границ. Но это и хорошо. Чем больше имеешь, тем сильнее потребность иметь еще больше. Такая вот закономерность, хотя некоторые и успокаиваются на достигнутом.

Получил очередное письмо от Мэри, очень хорошее, теплое такое. Она все еще в Уфе, интересно было бы сейчас с ней встретиться, поговорить о том, о сем, чего бумага, вопреки пословице, не всегда терпит.

Теперь я должен подвести итог некоторым своим чувствам. Прошло уже более месяца, можно сделать кое-какие выводы. Первый и безусловный: я ее люблю. Конечно, даже после той ночи в холодном сарае с мышами, виноградом и т. д. я не мог себе представить, что же будет дальше. В будущее, даже совсем недалекое, не заглядывал ни на секунду. Пусть будет то, чему суждено быть. Мы как-то говорили с ней о наших отношениях очень прямо и откровенно. Я понимаю ее, она хочет чего-то более определенного, но какую определенность я могу ей дать? Обещать и говорить красивые слова не в моей натуре, я предпочитаю в таких случаях быть обманутым (что не раз уже случалось), чем обманывать дорогого мне человека. Я знаю, что с каждым днем мое чувство к ней только усиливается. Именно чувство, а не привычка, я хочу быть с ней 48 часов в сутки. Не потому, что это стало привычной необходимостью, просто я повторно влюбляюсь в нее всякий раз, когда вновь вижу. Теперь я более уверен в своем чувстве, чем в ее. Теперь я могу требовать от нее «определенности», но что это такое — «определенность»? Гарантии на будущее? А кто их может дать? Сейчас я знаю, что люблю ее, но кто знает, что будет через год, два, а может, и через месяц. Если мы вообще останемся живы.

Уверять в незыблемости и вечности своего чувства значит, обманывать ее и себя. То, что сегодня истина, завтра может оказаться ложью. Я верю ей, но не уверен в ней. Это, как говорится, две большие разницы. Если бы мы попали в нормальные мирные условия, подобных вопросов не возникало бы.

Сегодня она рассказала мне, что вчера во время ее ночного дежурства у нее был один откровенный разговор, после чего ее поцеловали. Если бы я это увидел, никогда бы не простил. Она могла бы и умолчать про это событие, но у нее слишком прямая натура. Откровенность ее не доставила мне радости, но я не сержусь, тем более не ревную. Считаю ли я это нормальным? Нет, конечно, поэтому-то я в ней не уверен. Ну да ладно, поживем — увидим.

1.12.43.

Вот и все. Оказывается, мое отношение к ней унижало ее «прежнюю гордость» и вообще доставляло ей только неприятные минуты. Ни одному слову моему она не верила и вообще видела во мне какого-то подозрительного субъекта. Оказывается, я ее не люблю, а так, играю в минутное увлечение. Но хватит. Зачем все это, если мне даже не хотят верить. Пусть мне будет очень тяжело без нее, но гораздо тяжелее сознавать нынешнее ненормальное положение, при котором я должен играть такую глупую и гнусную роль. Никогда и никому не позволю играть своим чувством.