Савонарола - Евгений Викторович Старшов
«Коротко говоря, едва лишь удалился Пико, как в опочивальню вошел Джироламо из Феррары, муж замечательной учености и благочестия, блистательный проповедник божественного учения, и стал убеждать Лоренцо не терять веры; тот отвечал, что он тверд в ней. Убеждал он Лоренцо, чтобы в дальнейшем тот старался вести самую безукоризненную жизнь; Лоренцо отвечал, что, разумеется, будет стремиться к этому всеми силами; убеждал, чтобы даже смерть, если уж она неизбежна, встретил с твердостью духа: “Поистине, – сказал он, – нет ничего приятнее, если это так установлено Богом”. И уж он уходил, как Лоренцо воскликнул: “Ах, отче, дай мне благословение, прежде чем покинешь меня”. Тотчас же, склонив голову, потупив взор и совершенно приняв вид благоговейный и набожный, Лоренцо стал отвечать на слова и молитвы священника, согласно обычаю и по памяти, нимало не будучи угнетен печалью близких, которая была уже явной и которую никто не скрывал. Можно было бы, пожалуй, сказать, что смерть взволновала всех, но не Лоренцо, ибо он единственный из всех не проявил никакого признака печали, смятения или грусти, сохраняя до последнего вздоха обычную твердость духа, спокойствие, выдержку и величие»[133].
Как видим, никакого намека на скандал, кроме разве что малообъяснимого в тексте Полициано момента – что Савонарола хотел уйти, но затем вернулся исповедовать умирающего. Но строить на этом моменте этакую мелодраму вряд ли возможно, тем более что все вроде бы кончилось в христианском смысле хорошо. От этого вновь возникает легкое подозрение, что обстоятельства смерти Лоренцо Полициано мог «пригладить»[134] (не мог же правитель Флоренции умереть как нехристь)… Но не будем углубляться в спекуляции, окажем доверие источнику[135].
Бесталанный сын Пьеро, наследовавший своему отцу, довольно скоро своими глупостями отвадил от себя бывших сторонников и советников Лоренцо, многие из которых встали под знамена Савонаролы. Это было явление того же ряда, что и нынешнее «протестное голосование»: Джироламо, вольно или невольно, стал главой антимедичиевой партии. Экзальтированный монах зрит видения об обновлении церкви – меч Господень, черный и золотой кресты, и т. п. Можно было бы подумать, что наш герой испытал психическое расстройство, совсем оторвался от реальной жизни, однако следующее его дело являет нам совершенно здравомыслящего прагматика. Речь идет о восстановлении самостоятельности Тосканской конгрегации (с центром в монастыре Сан-Марко), упраздненной в 1448 году по случаю эпидемии, и выводе, таким образом, своего монастыря из ведения Ломбардской конгрегации (на ее капитулах Савонарола присутствовал в Венеции весной 1492 года и в Пьяченце весной 1493-го). Не лишено правдоподобия предположение о том, что это был сильный ход Джироламо в борьбе против Пьеро Медичи, начавшейся практически сразу после смерти Великолепного. Пьеро реально мог продавить решение о рассылке монахов Сан-Марко по различным монастырям Ломбардской конгрегации, и в независимости от нее фра Джироламо видел единственный способ спасти общину своих единомышленников. Светская власть Флоренции, видимо в пику Пьеро, поддержала эту инициативу, неоднократно ходатайствуя в Рим за идею Савонаролы. (Интересно, что сам Пьеро то поддерживал эту идею, тешась тщеславием, то был против нее). Сильное противодействие оказывали ломбардцы и герцог-регент Милана Лодовико Моро, однако новый папа, печально знаменитый Александр VI Борджиа, решил дело в пользу Савонаролы, сразу вновь утвержденного не только настоятелем Сан-Марко, но и главой прочих монастырей, вошедших в возобновленную конгрегацию. Назначение подтвердил генерал ордена доминиканцев Джоакино Турриано 15 ноября 1494 года. Отныне Савонарола подчинялся только генералу и папе.
Однако этот дипломатический успех, возможно, стал очередной ступенью фра Джироламо на эшафот: его заметили в Риме.
Пока же окрыленный успехом Савонарола принялся за реформирование монастырской жизни в Сан-Марко. Идеологически он своих монахов уже перековал: времена, когда они повально увлекались Платоном и иными достопочтенными язычниками, миновали. Теперь стояла задача потруднее: коснуться монашеского брюха. В письме к пизанской аббатисе от 10 сентября 1493 года Савонарола четко прописал:
«Основывать нищие и простые монастыри, носить грубые, ветхие и заштопанные одеяния, соблюдать умеренность в пище и питье, согласно назиданиям святых отцов, жить в убогих кельях, соблюдать тишину и предаваться молитвам, пребывая в одиночестве, оставлять за монастырским порогом суету мира – все это в монашеской жизни отнюдь не ново. Новым же для Ордена нищенствующих является возведение дворцов с мраморными колоннами и обустройство палат, приличествующих синьорам, владение недвижимостью вопреки всем установлениям Ордена и тому подобные нововведения, смущающие души людей. Древние отцы наши поступали одним образом, новые же отцы поступают иначе, то есть совсем наоборот»[136].
Фра Джироламо взялся за дело решительно, памятуя предсмертные слова основателя ордена святого Доминика, проклинавшего всякого собрата, заведшего имущество. Первым делом Савонарола избавился от монастырских имений, от всякой роскоши в кельях, обрядил монахов в более скромные и дешевые рясы и заставил этот рой трутней жить своим трудом, например иллюминируя книги и т. п., для чего при монастыре были созданы соответствующие школы. Старшее и более умудренное поколение иноков было отправлено читать проповеди. Как он писал в письме Магдалине Пико, графине Мирандоле, собравшейся в монастырь (полный текст см. в приложении):
«В деле веры они привязываются к различным мелочам, вроде таких изяществ в монастыре, как более красивая или новая ряса, более искусно украшенный молитвенник, несчастный ножичек или ножницы или еще что-нибудь подобное из двух сотен мелочей, вместо стремления к [душевному] миру и очищению разума; в итоге выходит, что они попадают в монастырь просто для времяпрепровождения, словно некое бесплодное древо, растущее в саду для увеселений… Но все это – чуждо тебе, и ты, несомненно, далека от желания иметь новую рясу из более тонкого шитья, нежели у прочих, или милые маленькие вызолоченные книжечки, или молитвенники, или иные книги, выдающиеся по своему художественному оформлению или имеющие какую-то ценность, или что-то иное, полезное и удобное, вызывающее изумление своей красотой или стоимостью. Иначе верно будут судить те, кто скажет, что ты не выучилась презрению к этому миру, но продолжаешь лелеять в памяти унаследованное от предков достоинство и низкие и тщетные вещи, относящиеся до этого злого дня… Пусть молитвенник твой не имеет [материальной] ценности, но отпечатан грубо; не украшен искусной рукой золотом или киноварью; прекрасен не шелковыми завязками, не золочением букв и прочими украшениями, [чтобы] заглавие или крест были не из золота, а из кожи или материи. А лучше бы тебе, если возможно, вовсе не иметь собственного молитвенника, но петь Божественную службу вместе с другими по памяти или, наконец, использовать молитвенник, предназначенный для общего использования в монастыре, переходящий между твоих подруг»[137].
Обошлось не без ропота (реформы в Пизе, Сиене
