Михаил Пришвин - Дневники 1920-1922

Разговоры встречных мужиков исключительно о поборах (— У нас по 2 ф. масла с. головы. — А у нас по три! — Мать их…! — У нас коноплю обложили. — И у нас… Мать их…). Встретились мужики с сеном, одной деревне отвели косить за 10 верст от себя, а той деревне, возле которой они косили, назначили косить возле первой, и вот встретились и ругают их. Раньше было, «он» — неприятель, чужой, теперь «они» — свои неприятели; не говорят «большевики» или «коммунисты», а всегда «они». Мне кажется, только невиноватый может сказать «он» (антихрист), но кто из нас не виноват, кто отказался от своей доли в грабеже для общего дела? Как будто гигантской мешалкой взмешали болото и лес, тут и кусты, и мох, все переломалось, перепуталось.

(Утром листья на деревьях как намокнут, так и остаются блестящими, непожелтелые яблонки, будто лавры, блестят.

Летят журавли вверх… вверх! внизу коровий мир, колодезь с бадьей, курицы и обручение пролетарское золотыми обручами, сделанными из русских старых империалов.

Часы все стоят — не нужны. Ночью узнаю рассвет по движению хвоста Большой Медведицы от трубы школы к березам. Тяжелое утро, и туманы в лесах сходят и раскрывают дворцы золотые.)

Сентябрь. Как в ледоход на реке льдинка за льдинкой, так на небе облако за облако по синему за далекий лес и туда дальше без конца уходят…

Сильно распустилась зеленая рожь, заяц залег рядом в кустах крепко в крепкой, весь день не сходящей росе. Ночью проснешься — в темноте там и тут будто каскады золота сыплются, это вспоминаются глазам золотые листья на березах.

А то смешаются, соединятся все льдинки-облачка на небе, в сине-лиловой сплошной завесе чудятся суровые замыслы зимы, и вдруг через эту завесу пробьются и падают лучи до земли, как леса светлого трона…

Вечером небо очистилось и оранжевая заря осталась светить в сумерках, и клены-березы-ясени светились, помогали заре, а луна бледная дожидалась конца сумерек и тайно помогала светиться сумеркам ярко; заря потухала, небо делалось лунным, на земле легли тени, звезды показались намеками, и началась холодно-лунная ночь… В эту ночь на рассвете были первые цветы мороза на окнах, и на крышах белое лежало до солнца и потом таяло и с крыш капала холодная вода.

Вечером в Чистике учились токовать молодые тетерева, и их весеннее пение осенью было, как зелень озими накануне зимы.

Утром туманы синие разбегались от солнца, открывая леса золотые и все утро, царственно раскидистое, широкое, великое…

30 Сентября. Буржуазное счастье, как и в природе, состоит в отличии, а пролетарское в равенстве (отсюда пайки и проч.).

Мы с товарищем моим несем лесами-горами по тяжелой ноше за плечами. Я говорю ему: «Мы с тобой несем крест пролетарского ига во имя всеобщего буржуазного счастья». — «Буржуазного?» — спрашивает он. «Да, говорю, буржуазного, п. что счастье пролетария отличается от буржуазного только тем, что оно для всех одинаково, оно всеобщее».

Можно оборвать жизнь ребенка, и она вспыхнет гениальною искрой, как при размыкании электрического тока. Ребенок может остаться жить после этой вспышки, но это будет конченая жизнь (дети-герои на войне, дети-музыканты и т. д.). Наше время коммуны — гибель детей.

У попов распространено такое мнение, что мужики только на поверхности своего сознания отрицают советскую власть, а в душе — ее сторонники и этим тайным признанием держится советская власть. Похоже на тех победителей, которые убивают пленных: вы внутри себя нам враги.

В городе признаки политического интереса в связи с неудачами большевиков на фронте, но до чего теперь стали осторожны в оценке событий!

Мы с доктором поставили такой осторожный диагноз: если удастся заключить с поляками мир, поборы военные кончатся, солдаты вернутся домой, то и население на пока (на зиму, до весеннего голода) примирится с положением, и так до весны, вероятно, положение останется по-старому.

2 Октября. Революция разделяется на переходы: 1) организованного разбоя, 2) организованного воровства.

Положим, я нахожу в музее Барышникова тайник с миллионами золота, что я должен возвратить золото Барышниковым, или Совету, или же взять себе? (Этим выразится, за что я стою, или за старое, или за новое.)

Вчера был адский закат и полнеба было покрыто огненным сеном, а сегодня среди дня порхали белые мухи.

3 Октября. 1-й мороз.

Верхушки деревьев (берез) позолотились восходящим солнцем, но когда я поднялся к ним, они опять были темные и вся наша сторона лесов была темная: быстро бегущие облака, насквозь желтые, меняли направление лучей; и вдруг я увидел за теми лесами золотую гряду леса, и три березки будто вышли на поляну, совсем золотые и, казалось, стелили на лугу белые холсты навстречу морозу.

5 Октября.

— Вы, — сказал гость, — сидя на месте, привыкая изо дня в день к природе, наверно, не испытываете нашего городского восторга, смотрите: вот ударили в колокол, и, кажется, это золотые листья посыпались от звона, а как пахнет листва, как прозрачно…

— Нет, — ответил другой, — этого мы не замечаем, но зато бывает иногда ночью, когда нет спичек, заглянешь на небо, чтобы узнать по звездам время, и увидишь любимое семизвездие и обрадуешься чему-то — в этой радости скажутся все ваши легкие восторги. Еще бывает особенно хорошо, когда Венера подвинется к востоку, встать и в темноте развести самовар и одному в тишине чай пить, в эти ранние часы, когда все спят, кажется, что владеешь всем местом от видимого востока и до запада и от севера до юга.

(Певец дворянских лиц, крестьянских лозинок и купеческой требухи.)

Передвигал кресла в кабинете Барышникова и, наконец, установил одно, очень удобное, против озера — хорошо! кто-то трудился над этим креслом, чтобы кто-то сел на него, и я завершил кропотливый труд мастера: я сел.

Последний в роду Барышникова, Сергей Андреевич, умер лет двадцать тому назад, весь погруженный в размножение гончих и борзых собак, связка писем «батюшки» Андрея Ивановича к Сереже относится уже к 30-м годам 19-го столетия, а грамота о жаловании дворянства Ивану, отцу Андрея, соединяет нас со временем Екатерины. Про этого Ивана Барышникова рассказывают, что был он простым торгашом и добыл себе где-то бочку с золотом — вот и вся история рода: первый кулак, последний собачник.

6 Октября. Учительница, как тупое долото, колотила, колотила молотком по деревянной ручке, всю размочалила, а дырки не выдолбила. Вообще среди сельских учительниц часто попадаются удивительно тупые.